Елена Райдос – Игра в Реальность. Путь (страница 2)

Женщина лежала на кровати, её глаза были распахнуты, но она уже ничего не видела, взгляд неподвижно уставился в потолок. Её рот был открыт, словно она пыталась сделать ещё один глоток воздуха посиневшими губами, но не смогла. Одна рука покойной безжизненно свисала с кровати, а другая судорожно сжимала какой-то конверт. Малыши мирно посапывали на соседней кровати, даже не подозревая, что остались совсем одни. Судя по всему, смерть бедняжки наступила совсем недавно и внезапно, она даже не успела позвать на помощь. Ринпоче разжал сведённые мёртвой хваткой пальцы и вытащил помятый конверт. На конверте корявыми тибетскими буквами было написано его имя. Сильно заинтригованный, лама достал сложенный вчетверо листок, вырванный из тетрадки в клеточку.

В своём прощальном письме женщина признавалась, что мальчики не были её детьми, что они были круглыми сиротами, у них вообще не осталось родных. Она умоляла ламу приютить сироток в монастыре и сделать их монахами. По-хорошему нужно было вызвать полицейских и определить малышей в приют, тем более, что они явно не имели никакого отношения ни к тибетцам, ни к индусам, населявшим окрестные горы. Но поступить так Ринпоче не смог. Он выполнил последнюю волю умершей и не в последнюю очередь потому, что легкомысленно проигнорировал призыв о помощи от одинокой больной женщины.

Малышей пристроили у монашек в женской части монастыря, что располагалась на противоположной стороне долины. Поначалу мальчишки ещё говорили на каком-то своём языке, которого никто здесь не понимал, но через полгода позабыли его, как и свои прежние имена, тибетский язык стал для них родным. Белобрысого мальчугана назвали Таши, а чернявого – Санджей. Вскоре разница в их облике перестала так сильно бросаться в глаза. В соответствии с местными обычаями их побрили наголо и одели в одинаковую одежду. В семь лет мальчишки переехали в мужскую часть монастыря и поступили в монашескую школу.

Время никак не отразилось на их отношениях. Они по-прежнему оставались неразлучны и заботились друг о друге, как настоящие братья. А вот с тибетскими сверстниками дружба не задалась. Местные малыши восприняли двух неразлучных европейцев как укор своим собственным не слишком альтруистичным наклонностям и всячески старались доказать их второсортность, что, впрочем, не особо удавалось. Ни в интеллекте, ни в силе тибетским мальчишкам с европейцами было не сравниться, зато в наглости и беспардонности они могли дать им сто очков вперёд, вот как в случае с чайниками.

Через боковой вход Санджей вслед за другом втащил чайник с чаем в храм, где монахи как раз заканчивали петь посвящение заслуг и готовились к завтраку. Первое, что бросилось ему в глаза, был постамент с подношениями, представлявший собой поистине грандиозное сооружение. Европейцы, заказавшие ритуал явно не поскупились. Сразу было видно, что монахам пришлось сгонять машину за всеми этими вкусностями в город, а это больше часа езды по горному серпантину в каждую сторону. Но оно того стоило, защитница должна остаться довольна.

Тибетские мальчишки, подбирая полы бордовых ряс, уже разносили лепёшки и цампу по рядам монахов, закончивших первую часть цога. Таши со своим чайником поковылял в дальнюю часть храма, и Санджей понял, что поить гостей, явившихся на пуджу, на этот раз придётся ему. Он привычно прихватил стопку бумажных стаканчиков и пошёл вдоль задней стены храма, где на подушках и ковриках расселись заказчики ритуала. Их было человек пятнадцать, в основном мужчины. Среди заказчиков было всего две престарелые тётки, которые скромно притулились у центрального входа, прямо на сквозняке. Санджей из принципа начал разливать чай именно с них, пусть хоть немного согреются, видно же, что уже дрожат от холода. Он медленно двигался вдоль цепочки гостей, те послушно подставляли стаканчики и с благодарностью принимали подношение в виде солоноватой мутной жижи.

– И как только они могут это пить? – мысленно проворчал Санджей. – Противное жирное пойло, и пахнет ячьим маслом. – Сам он с раннего детства отказывался от тибетского чая и пил только воду, а вот Таши с удовольствием хлебал этот не то чай, не то суп и радовался жизни. Санджей не переставал удивляться кулинарным наклонностям друга. – Ну ладно, тибетцы,– возмущался он,– у них любовь к этому напитку, по-видимому, врождённая. Но малыш Таши ведь к этой расе не принадлежит, а туда же.

Светловолосый парень лет двадцати, закутанный по самый нос в ячий плед, сидел в ряду самым последним. Санджей облегчённо вздохнул и протянул ему бумажный стаканчик. Струя горячего чая ударилась в донышко, осыпая брызгами протянутую руку. Парень встрепенулся и поднял осуждающий взгляд на непутёвого монашка. Санджей смущённо улыбнулся, но тут их глаза встретились, и монашка будто ударило током. Ему померещилось, что ярко-голубые глаза гостя засветились в темноте храма странным мерцающим светом. Мелькнула шальная мысль, что он уже видел такое раньше, вот эти самые сияющие островки летнего неба на бледном лице. Только принадлежало то лицо вовсе не парню, а совсем молоденькой девушке с забавной причёской, похожей на одуванчик. И в тот раз голубые глаза блестели не от радостного возбуждения, как сейчас, а от слез.

Санджей вдруг совершенно ясно увидел, как круглая блестящая слезинка, не удержавшись, сорвалась с пушистых ресниц и ручейком стекла по щеке к подбородку незнакомки. Громкое шипение выдернуло его из транса, словно морковку из грядки, горячий чай, переполнив стаканчик, лился на колени голубоглазого парня. Монашек очнулся и в смущении бросился вытирать гостя своей накидкой, но тот только отмахнулся.

– Ничего страшного,– тихо сказал парень по-тибетски и улыбнулся так ласково и так знакомо, что у Санджея перехватило дыхание.

К счастью, никто из лам не заметил его промашки, и после завтрака монахи продолжили своё пение в штатном режиме. Мальчишки, один за другим, выбрались из храма и разошлись по своим делам, в связи с ритуалом занятия на сегодня были отменены. Таши, по своему обыкновению, направился в храм защитников, там как раз начиналась утренняя пуджа. Санджей, сколько ни думал, так и не смог понять любовь своего друга к этим пуджам, да и к самому храму защитников тоже. Храм был совсем маленький и какой-то неуютный, все статуи защитников там были отгорожены от посетителей стеклянной перегородкой, да ещё и укрыты плотными покрывалами, чтобы их лиц никто не мог увидеть. Пуджи обычно исполнял всего один лама, они были довольно однообразные, без специальных звуковых эффектов. Скукотища. Но Таши от этого храма было за уши не оттащить.

От нечего делать, Санджей пошёл в свою комнату и завалился на кровать в надежде подремать пару часиков перед огненным ритуалом. Спать ему, в общем-то, не хотелось, но, как только его голова коснулась подушки, он провалился в сон практически мгновенно.

Маленькая комнатка была облицована белой кафельной плиткой, в углу располагалась довольно большая ванна, из блестящего крана тонкой струйкой лилась вода. Девушка лежала в ванной, вода доставала ей до середины груди. Санджею стало не по себе, ему было неловко подглядывать за представительницей противоположного пола в столь интимной обстановке. Однако очень быстро он разглядел, что девушка принимала водные процедуры прямо в одежде, на ней были джинсы и жёлтая маечка с каким-то однотонным рисунком. И это была та самая голубоглазая девушка, что привиделась ему во время пуджи в храме.

В правой руке она держала большой кухонный нож, а её левая рука была погружена в воду, и на ней по всей длине от запястья до локтя чернел глубокий разрез. Из раны бордовыми змейками вытекала кровь, и вода в ванной была уже красной от этой крови. Девушка не двигалась, её лицо застыло словно маска, оно было белее даже кафельной плитки. В первую минуту Санджей подумал, что она мёртвая, но тут с ресницы самоубийцы скатилась слезинка и быстро заскользила по щеке, оставляя за собой блестящую дорожку. Добежав до подбородка, слезинка чуть помедлила, а затем сорвалась и плюхнулась в красную воду. Нет, девушка была жива, вернее, живы были только её глаза, и в этих голубых глазах была такая мука, что мальчик не выдержал и заорал от ужаса.

– Санни, что с тобой? Очнись! – Таши тряс друга за плечи и истерично всхлипывал, в его взгляде застыл страх, похоже, он уже давно пытался разбудить своего друга. Санджей открыл глаза и тоже всхлипнул. Друг облегчённо вздохнул и крепко прижал его к груди.

– Это был просто сон,– голос Таши всё ещё немного дрожал от волнения. – Расскажи, отчего ты так кричал, тебе станет легче.

Когда Таши вот так говорил, мягко, но убедительно, с ним невозможно было спорить. Санджей это знал очень хорошо, а потому даже не попытался улизнуть от разговора. Он доверчиво пересказал свой сон, но легче ему не стало, наоборот, его начало трясти как в лихорадке. Таши заботливо укутал друга в одеяло и лёг рядом, стараясь согреть его своим теплом. Только через полчаса нервная дрожь отступила, и Санджей смог подняться.

– Тебе нужно отвлечься,– деловито распорядился Таши,– пойдём погуляем.

Они выползли из своей комнаты и направились по дорожке вокруг монастыря к площадке перед ступой, где как раз заканчивались приготовления к ритуалу. С горки мальчики могли видеть, как монахи приволокли большой медный чан для масла и начали пристраивать его на тагане над фигуркой демона, слепленного из чёрной смолы. Мешать занятым своим делом людям им совсем не хотелось, поэтому друзья решили обойти место ритуала по склону горы и подняться повыше, туда, где они частенько вдвоём встречали рассвет. Это была небольшая ровная полянка, расположенная на высоте двухсот метров над монастырём. Оттуда открывался замечательный вид на все окрестности, но монахи почему-то никогда не забредали в это место, наверное, у них было полно своих дел. А вот друзья давно уже облюбовали полянку, чтобы время от времени уединяться от своих тибетских сверстников.