Елена Прудникова – Фейки об СССР. Исторические ошибки VIP-персон (страница 27)
Приказ Маннергейма от 1 сентября 1941 года долгое время трактовали как распоряжение не пересекать границу 1939 года. Однако историк Николай Барышников в работе «Блокада Ленинграда и Финляндия. 1941–1944», справедливо отмечает, что никаких указаний насчёт остановки на границе, существовавшей до советско-финляндской войны 1939–1940 гг., в нём не содержалось. Напротив, в документе говорилось:
В тот же день перешедшие границу 1939 года финны захватили деревни Новое Алакюля и Майнила. Продолжая наступление, 3–4 сентября они заняли Александровку, Зарошье, Каменку, Новый и Старый Белоостров, Термолово и передовой дот Карельского укреплённого района, а 6 сентября — Троицкое и Симолово.
Одновременно севернее части 6-го корпуса Карельской армии Финляндии двинулись на Ленинград в обход Ладожского озера через реку Свирь. Командующий оным генерал Пааво Талвела впоследствии признал, что Маннергейм ещё 5 июня 1941 года предложил ему командовать этим корпусом именно для атаки бывшей столицы империи. Частям Талвелы удалось форсировать Свирь, и Юхо Паасикиви уже готовился зачитывать по радио торжественную речь, которую также цитирует Барышников:
Жестокие бои шли до 21 сентября, однако объявить о падении ненавистного города Паасикиви так и не пришлось. Не сумев преодолеть мощные укрепления Карельского укрепрайона и усилившееся сопротивление переброшенных на фронт свежих красноармейских батальонов, Юго-Восточная армия была остановлена и даже оставила ряд ранее занятых населённых пунктов. Не желая без толку умирать под неприступными дотами, финские солдаты стали в массовом порядке отказываться идти в атаку. Когда количество отказников и дезертиров перевалило за тысячу, Маннергейму пришлось окончательно отбросить планы наступления на Ленинград. На других участках фронта наступление продолжалось много восточнее старой границы. Перейдя её, финны захватили 5 сентября 1941 года Олонец, 12 сентября Ругозеро, 2 октября Петрозаводск, 3 ноября Кондопогу, 5 декабря (когда немцы уже начали отступать от Москвы) Медвежьегорск, а 12-го — остров Гогланд.
По реке Свирь граница СССР и Финляндии никогда не проходила, а финны, вопреки фантазиям, на ней не останавливались. Согласно Тартусскому мирному договору 14 октября 1920 года её установили почти в сотне километров северо-западнее этой реки, а по Московскому договору 14 марта 1940 года сдвинули севернее Ладожского озера. В ходе наступления в 1941 году финны форсировали Свирь, заняв Свирьстрой, Подпорожье и Вознесенье. С захваченного плацдарма, который простирался на 100 с лишним километров в ширину и на 15 километров в глубину, оккупанты неоднократно пытались прорваться навстречу германским союзникам, но к началу ноября выдохлись.
Ну и, разумеется, с Гитлером Маннергейм встречался. Например, 4 июня 1942 года, когда фюрер специально летал в Финляндию поздравить маршала с 75-летием.
Советские десантники под Москвой в 1941 году прыгали в снег без парашютов
Зимой 1941 года под Москвой батальон наших солдат десантировался на заснеженное поле с самолётов, с высоты 50 метров (16-этажная «высотка») без парашютов. 12 человек из каждой сотни разбивались насмерть. Остальные вступали в бой с ходу.
Скарабеев сурово оглядел лица присутствующих военачальников и проговорил:
— Что будем делать? Немцы идут к Москве… Довоевались? Как вы могли не укрепить стратегически важное шоссе, танкоопасное направление?! Такую колонну трудно остановить… невозможно выбросить войска им наперерез… они почти в дамках. Есть бомбардировщики на аэродроме?
— Есть, но израсходованы бомбы… есть транспортные самолёты ТБ-3, можно послать в Москву на склады… — оправдываясь промямлил генерал-лётчик.
— Не успеть… — Скарабеев задумался, ещё прошёлся по комнате и приказал: — Готовить десант…
— Нет парашютов, — опять подал голос лётчик.
— Готовить десант! — опять повторил Скарабеев… — когда я ехал сюда, видел на марше свежий полк сибиряков недалеко от аэродрома, задержать его и повернуть к самолётам. Едем туда…
Когда решили ещё несколько важных вопросов и прибыли на аэродром, полк был уже выстроен невдалеке от транспортных самолётов. В новеньких белых полушубках, хорошо вооружённый полк замер.
— Братья!!! — зычно крикнул Скарабеев, — колонна немецких танков прорвалась к Москве и скоро будет в столице… Нет средств их остановить, а надо это сделать, чтобы не посеять панику и не пролить невинную кровь мирных людей. Я вам не могу приказать пойти на такое… я прошу вас… Нужны только добровольцы… Вот в тех машинах собраны противотанковые ружья и гранаты, взрывчатка… Ставлю задачу, равной которой не было в истории войн… Вы видите, что сама природа встала на защиту святого Отечества и навалила много снега. На бреющем полёте из транспортных самолётов надо выбросить десант перед танковой колонной и остановить её… Нужно будет прыгать в снег без парашютов — их нет… Нет у нас и иного выхода… Добровольцы! Три шага вперёд…
Колыхнулся… и единым монолитом сделал три шага весь полк… ни единого человека не осталось.
— С Богом! Таких солдат нет ни в одной армии мира… и никогда не будет, — Скарабеев низко поклонился солдатам и приказал: — Раздать противотанковые средства…
Транспортные самолёты тяжело отрывались от земли и брали курс на Можайск. Скарабеев печально смотрел им вслед, заложив правую руку под шинель. Обеспокоенный ординарец спросил:
— Что, с сердцем плохо, товарищ генерал армии?
— Всё нормально.
Скарабеев судорожно сжимал на сердце во внутреннем кармане панагию, губы его неслышно шептали молитву. Потом, не страшась никого, когда оторвался от земли последний самолёт, резко перекрестился и тяжело пошёл к машине. Усаживаясь, проговорил шофёру:
— Можайский десант, я почти уверен, что далеко и надолго спрячут будущие фальсификаторы истории этот священный подвиг русского солдата, равного которому нет… Я не могу представить ни немца, ни американца, ни англичанина — добровольно и без парашюта, прыгающего на танки…
Немецкая колонна ходко неслась по заснеженному шоссе. Вдруг впереди появились низко летящие русские самолёты, они словно собирались приземляться, стлались над самой землёю, сбросив до предела скорость, в десяти-двадцати метрах от поверхности снега, и вдруг посыпались гроздьями люди на заснеженное поле рядом с шоссе, они кувыркались в снежных вихрях, а следом прыгали всё новые и новые бойцы в белых полушубках и казались врагу, охваченному паническим ужасом, что не будет конца этому белому смерчу, этой белой небесной реке русских, падающих в снег рядом с танками за кюветом, встающих живыми и с ходу бросающихся под гусеницы со связками гранат… Они шли, как белые привидения, поливая из автоматов пехоту в машинах, выстрелы противотанковых ружей прожигали броню, горело уже несколько танков… Русских не было видно в снегу, они словно вырастали из самой земли: бесстрашные, яростные и святые в своём возмездии, неудержимые никаким оружием. Бой кипел и клокотал на шоссе, немцы перебили почти всех и уже радовались победе, увидев догнавшую их новую колонну танков и мотопехоты, когда опять волна самолётов выползла из леса и из них хлынул белый водопад свежих бойцов, ещё в падении поражая врага… Немецкие колонны были уничтожены, только несколько броневиков и машин вырвались из этого ада и помчались назад, неся смертный ужас и мистический страх перед бесстрашием, волей и духом русского солдата.
После выяснилось, что при падении в снег погибло всего двенадцать процентов десанта… Остальные приняли неравный бой…
Правила приличия не позволяют повторить нам слова, которые употребляли знакомые десантники в адрес субъектов, описывающих прыжки без парашютов с идущего на бреющем полёте самолёта. (Скорость ТБ-3 около 200 км/ч, если меньше — может рухнуть в любой момент.) Скажем только, что высказанная ими идея заставить повторить этот фокус, а потом аккуратно соскрести с земли то, что останется, явно противоречит Уголовному кодексу, и потому её не стоит воплощать на практике. Зато источник бреда фантастов-халтурщиков установлен ещё в 1965 году.