Елена Прокофьева – Вампиры замка Карди (страница 73)

Тебе трудно, я знаю. Ты привыкла быть доброй. Ты привыкла жертвовать собой. Ты совсем не умеешь брать… А мы должны все время брать, чтобы жить. Но ты научишься. Ты привыкнешь. У нас с тобой много-много лет, десятилетий, столетий жизни. Или не-жизни, если так тебе больше нравится. Бессмертного бытия. Ты поймешь, что на самом деле это прекрасно. Время течет мимо тебя, как огромная река, смывает людей, государства, а ты стоишь и смотришь. И иногда черпаешь из этой реки. И пьешь. Пьешь. Вкушаешь жизнь. И снова наблюдаешь.

Это хорошо, Лизелотта. Это много лучше той жизни, которая у тебя могла бы быть, если бы я не забрал тебя. Впрочем, мало что может быть хуже той жизни…

Но это лучше и той жизни, которая была у меня. А ведь я был богатым аристократом. Этот замок мой и земля моя. Я был свободен, здоров и даже считал себя почти счастливым. Я даже не мог себе вообразить, насколько пуста и скучна моя жизнь. Я просто не понимал…»

Граф Карди не хотел делать вампиром Марию. Она была его внучкой, он обожал ее, и не хотел для нее этой участи. Но ее мать пришла к нему в ту ночь и умоляла. Урсула упала перед ним на колени и рыдала, рыдала так, что казалось — еще немного, и у нее разорвется сердце.

— Спасите ее, умоляю! Спасите! Я знаю, кто вы… Я все поняла еще давно. Я не выдала вас. Я могла, но не выдала. Потому что вы — отец моего Мирче. Потому что вы — дед моей Марии. Вы ее дед! Так пожалейте же ее! Спасите, избавьте от страданий, подарите ей жизнь!

Граф был настолько потрясен ее явлением и ее словами, что не сразу даже бросился поднимать ее. Урсула стояла перед ним на коленях — а он сидел в кресле и слушал. Потом все же вскочил, поднял ее, а она повисла у него на руках, цепляясь за него, такая горячая, такая живая… А он еще не питался сегодня. Мысли у него в голове мешались. Урсула рыдала… Умоляла… Но он должен был ей отказать.

— Ты с ума сошла! Я не могу! Это же будет не жизнь. Это будет существование во тьме, вечное проклятие, на которое ты обрекаешь свою дочь, мою внучку, мою малышку, мою нежную малышку… Урсула, ты же христианка!

— Вы тоже были христианином когда-то… И если в вас осталась хоть капля милосердия — пожалейте меня, пожалейте ее! Избавьте ее от страданий, дайте ей возможность еще пожить! Я похоронила всех своих детей… Вы должны знать, как это больно! Мария — последняя, я не могу пережить ее смерть, я не могу видеть, как она умирает, как она мучается! Она задыхается час за часом, у нее на губах кровавая пена, она уже не может ни есть, ни спать, ни пить, она кашляет, когда пытается отпить хоть глоток… Ее агония ужасна и она может длиться еще долго, дни и ночи, а потом Мария умрет, ее заберут у меня, положат в деревянный ящик и опустят в зловонный склеп, где лежат остальные мои дети… А я не могу ее отдать! Пожалейте меня, граф Карди! Умоляю…

— Нет. Я не могу. Это решение не можем принимать мы с вами. Это решение должна принять она… Она сама.

— Так пойдемте же к ней! Пойдемте, скорее! — Урсула тянула его за собой. Сквозь ткань сюртука и рубашки граф чувствовал жар ее пальцев. И он пошел, как одурманенный. Пошел за ней.

Мария умирала в ужасных мучениях. Но она была еще в сознании. К сожалению для него и для себя.

Граф Карди предложил ей исцеление и бессмертие. Он предложил своей внучке проклятие.

И Мария согласилась.

Она была слишком измучена. Она хотела избавления. Немедленного избавления.

А граф был голоден. У него в голове мутилось от голода и от близости ее тела — пусть истерзанного болезнью, покрытого липким потом, скверно пахнущего, но все же — молодого, живого, горячего. И когда Мария кивнула в знак согласия, он впился в ее шею. Он впился в шею собственной внучке. И жадно пил ее кровь. Свою кровь, текущую в ее венах. А Урсула, ее мать, стояла рядом с постелью и, молитвенно сложив руки, следила за происходящим.

Урсула не отвернулась даже тогда, когда граф прокусил собственное запястье и поднес его к запекшимся губам умирающей. Мария пила его кровь — а Урсула смотрела на нее с умилением и надеждой. А потом пылко благодарила свекра. Тогда как сам он пожалел о содеянном сразу же. Он представлял себе, как тяжело им всем будет видеть, как нежная Мария поднимется в виде жадного до крови чудовища.

Урсула этого себе не представляла. Так что не удивительно, что она этого не пережила. Возможно, совершив самоубийство, Урсула думала, что наказывает себя не только казнью в этом мире, но и пожизненным проклятием в мире ином. Мария была проклята навек — и Урсула хотела разделить с дочерью ее проклятие.

Граф Карди не хотел всего этого. Он не хотел делать вампиром Марию. И уж подавно — не хотел делать вампиром Риту, юную, страстную, влюбленную Риту.

В ту ночь, когда граф Карди обратил Риту, луна светила как-то особенно красиво и нежно, дурманящее благоухал жасмин в саду, а соловьи пели, как никогда, торжественным венчальным хоралом. Прекрасная декорация для любовного акта. Но не для смерти…

— Я люблю тебя! — прошептала Рита. — Я люблю тебя, Раду! Пожалуйста, не покидай меня.

Слишком много времени прошло с тех пор, как он в последний раз слышал эти слова. С тех пор, как его называли по имени. А Рита произносила свои признания так страстно, что усомниться в ее искренности было невозможно!

Но тем хуже для нее. И для него. Она не имеет права его любить. А он не имеет права принять ее любовь. Она — невеста его правнука, наивного мальчика Карло. Это было бы чудовищно — соблазнить ее. Украсть невесту у правнука. Не только чудовищно, но даже как-то… смешно?

Раду сейчас было не до смеха. Рита так прекрасна! Этот безупречный профиль римлянки, точеная головка, длинная стройная шея, округлые линии плеч, выступавших из кружевной пены ее пеньюара. Ее смуглая кожа и жаркий румянец, ее бархатные черные глаза и сочные алые губы — о, этот рот, подобный зрелому плоду, слаще любого плода! — ее иссиня-черные волосы, роскошным потоком спадающие на плечи, струящиеся сквозь его пальцы. Трепет и жар ее молодого тела! И эта страсть в голосе и во взгляде! Отказаться он был не в силах, принять — не имел права.

Украсть невесту у собственного правнука.

А потом? Разделить с ней вечность?

— Ты молчишь? — с укором прошептала она. — Как ты можешь молчать и быть таким холодным?! Ведь я открылась тебе! Я поступилась своей гордостью, признавшись тебе — первая! Тогда как ты тоже любишь меня, я же знаю, я вижу! Но ты молчишь…

— Рита, я не могу. Это было бы просто жестоко.

— По отношению к кому? Карло? Тебя волнуют его чувства, да? А мои — не волнуют? Так терзать меня — не жестоко?

— Рита… Ты же знаешь, кто я. И кто он мне.

Она наконец подняла ресницы и обожгла его почти ненавидящим взглядом.

— Превратись в сову! Хоть раз превратись в сову — и я поверю!

— Я не превращаюсь в сову. И в летучую мышь тоже. Это выдумка, Рита.

— Тогда какой же ты стриг? — почти вскрикнула она, забыв об осторожности.

— Тсс! Тихо!

Он коснулся пальцами ее губ — и она ответила на его прикосновение поцелуем, страстно прижалась губами к его холодным пальцам. Она всегда отвечала на его прикосновения — поцелуями. Это сводило его с ума.

— Я — вампир, Рита. В сов и летучих мышей мы не превращаемся. Но мы… Ты же знаешь — мы пьем кровь смертных. А сами — бессмертны. Мария, едва не убившая тебя, мать Карло. Посмотри, как она выглядит! Едва ли намного старше тебя.

— Она не первая и не последняя свекровь в этом мире, желавшая выпить кровь из невестки, — угрюмо прошептала Рита.

— Рита! Ты же знаешь, о чем я…

— Я знаю только, что я люблю тебя. Не Карло — тебя. А во все остальное я просто не могу поверить, это не умещается в моей голове, — она всхлипнула, а Раду едва не рассмеялся: в этой изящной маленькой головке действительно не могло уместиться много.

— Да это и не важно! — пылко продолжала Рита. — Я люблю тебя, ты любишь меня, мы можем быть вместе — вот что важно, Раду! Ради тебя я готова на бедность, на изгнание, на позор!

— Рита, ты клялась Карло в любви.

— Это было ошибкой!

— Он любит тебя…

— Я его не люблю!

— Он сделает тебя счастливой, Рита! Знатной, богатой, он даст тебе почет, даст тебе детей!

— Я хочу только тебя, Раду. Пусть я заплачу за это жизнью, пусть даже своей бессмертной душой. Но я хочу тебя… Если ты от меня откажешься, я покончу с собой. Клянусь, я убью себя!

Она говорила искренне. Со всей возможной искренностью. Это он чувствовать умел. Все вампиры умели чувствовать ложь, умели улавливать оттенки эмоций. А тем более — когда человек и не пытается свои эмоции скрывать.

А Рита не только не пыталась, но и попросту не умела скрывать эмоции. Итальянка с горячей кровью и полным отсутствием изысканного воспитания. Море страсти и искренности — и все на поверхности! Пожалуй, она действительно способна попытаться убить себя. Однако вряд ли она пойдет до конца. Слишком жизнелюбива. Хотя спектакль может разыграть очень убедительный.

Бедный Карло. Бедный мальчик. Ведь все это обрушится на него! Он и сейчас уже на грани безумия из-за болезни Риты и из-за странностей ее поведения в последнее время. А что будет, когда она начнет разыгрывать перед ним последний акт «Федры»? Страшно подумать! Ведь он унаследовал от своего отца-австрийца неуравновешенность и склонность к депрессиям. И все равно благороднее будет оставить ее сейчас. Уж лучше последний акт «Федры» — а потом примирятся в слезах, молодые ведь, и любят друг друга. Карло — точно любит. Рита — любила. И, если Раду не будет рядом, былая любовь еще может вернуться к ней. Такие женщины просто не могут жить без любви!