Елена Прокофьева – Вампиры замка Карди (страница 66)
Вильфред поднялся с лавочки. Подхватил чемодан и отправился к Эльзе.
Как ни странно, за эти восемь лет она так и не вышла замуж. Должно быть, ждала принца — кого-то вроде обманувшего ее и сбежавшего даже не попрощавшись Вилли Беккера. Принца из Берлина, в черном мундире СС. Ждала, ждала, пока не началась война, и все мужчины не ушли воевать, теперь у нее не было ни принцев, ни конюших, выбирать было не из кого. Может, потому она и простила его так легко? Может, потому и пытается его убедить так рьяно, что любит, и ждала его и только его эти восемь лет, потому что никто другой ей не мил?
…В последнюю ночь перед отъездом в Будапешт Вильфреду приснилась мама — впервые за несколько лет! Мама была молода и прекрасна, одетая в длинное белое платье, она стояла на балконе какого-то старого полуразвалившегося замка. Ее глаза лихорадочно блестели и губы алели так ярко, как никогда при жизни. Она смотрела куда-то вдаль, в темноту, вцепившись напряженными пальцами в край витой чугунной решетки перил.
— Кого ты ждешь? — удивленно спросил ее Вильфред.
Он стоял рядом, чуть позади, уже взрослый, сегодняшний, одетый в полевую форму, в танкистском шлеме и с автоматом на плече.
— Его… его… — горячечно шептала мама.
И Вильфреду стало холодно и страшно, потому что он вдруг понял, что сейчас в это самое мгновение появится тот, кого так страстно ждет его матушка. Кого ждала она всю свою жизнь, о ком мечтала. И окажется, что это…
Что-то темное появилось на дороге.
Как будто человек, закутанный в темный плащ. Но нет — это не человек. Слишком огромный, слишком темный. Вильфред не хотел дожидаться, пока он подойдет, но он заставил себя. Сейчас, как и всегда, он должен был взглянуть страху в глаза. У маминого суженного были рубиновые глаза, маленькие и злые, Вилли уже видел их когда-то. А под черным плащом пряталось скользкое, холодное и зловонное…
Вильфред резко проснулся с трудом сдержав крик.
Было уже утро, сквозь толстые шторы пробивались солнечные лучи. Он поднялся и резко раздвинул их, зажмурившись от яркого света, и с наслаждением подставив лицо теплым лучам. Прочь… Прочь скользкое, хлюпающее нечто…
Эльзы не было. Она уже успела уйти на работу, оставив ему на столе завтрак.
Что ж, это даже к лучшему, что ее нет. Пришлось бы прощаться, она бы плакала и говорила, что будет его ждать. Снова.
Когда он сидел в зале ожидания крохотного городского вокзала — поезд должен был подойти с минуты на минуту, откуда не возьмись вдруг появилась Эльза.
Звонко застучали тоненькие высокие каблучки по дощатому полу. Их неровный цокот, отразившийся гулким эхом в полупустом, слишком большом для маленького городка зале ожидания, больно ударил по привыкшим к тишине нервам, выталкивая из беззаботной полудремы, заставляя сердце забиться неровно.
Почему-то Вильфред точно знал, что каблучки замрут возле его кресла, даже до того, как увидел их хозяйку. Неужели узнал по походке? Или… ждал?
Запыхавшаяся, раскрасневшаяся и очень красивая — все таки. Эльза…
Она запыхалась и какое-то время молчала с трудом переводя дыхание — а может быть ей и сейчас нечего было сказать?
— Я так и знала, — наконец, выдохнула она, — Знала, что ты снова исчезнешь не попрощавшись.
Эльза упала в кресло, закинув ногу на ногу так, что подол легкого шелкового платья будто ненароком скользнул вверх, обнажив безупречную круглую коленку.
— Почему ты не сказал? — спросила она с горечью.
Она замолчала, отвела глаза. Вильфреду показалось, что в них сверкнули слезы, и он, неожиданно для себя, взял ее руку, разжал нервно сжатый кулачок, погладил нежную ладошку.
— Я дура, Вилли, я знаю… Я все понимаю! Я не нужна тебе! Тебя в Берлине наверняка кто-то ждет, может быть даже — не одна! Зачем тебе я?
Тишину разорвал пронзительный гудок подходящего к станции поезда, Эльза вздрогнула и сжала руку Вильфреда неожиданно сильно.
— Я люблю тебя, Вилли. Ты можешь мне не верить, тебе может быть все равно, но это так! Я буду ждать тебя! Знай, буду ждать!
Вильфред потащил ее за собой на перрон. Поезд уже останавливался. Сколько он будет стоять? Минуту? Три?
— Я не хотел тебе говорить, потому что уезжаю далеко. Очень далеко, Эльза! И тебе не стоит меня ждать, потому что я могу не вернуться оттуда, куда еду. Война! Не стоит особенно ждать кого-то, когда идет война! И не вздумай!
— Ты едешь на фронт?! — закричала она.
Закричала так громко, что немногочисленные пассажиры, деловито загружающие в вагон вещи, обернулись с удивлением, которое, впрочем, тут же сменилось пониманием и сочувствием.
— Ты снова едешь на проклятый восточный фронт! Тебя убьют! Я точно знаю — на сей раз тебя убьют! Бог мой, Вилли, я не переживу этого!
Слезы градом катились у нее из глаз, голос рвался всхлипами. Что это, у нее истерика?
— Нет, Эльза, нет, — тихо сказал Вильфред.
«Не могу я ей верить! Притворяется, зараза! Ловко притворяется! Не я ей нужен, моя форма и Берлин! — твердил он себе, глядя в полные слез темно-серые глаза, и в сердце будто колышек застрял, мешающий дышать и говорить, — Да и пусть. Какая, к черту, разница!»
— Я не еду на фронт! Наша дивизия стоит сейчас в Румынии, и будет стоять еще долго. И может быть, никогда уже не окажется на восточном фронте. Так говорят. Я приеду к тебе сразу же, как только смогу. Хорошо? Ты жди… Правда жди, и ничего не бойся!
Она кивала и улыбалась сквозь слезы, и действительно верила почему-то, что он вернется к ней.
Да и сам Вильфред, как ни странно, в тот момент тоже в это верил.
Глава пятая
Лизелотта Гисслер умирала. Об этом знали все. И прежде всего — она сама. Она совершенно не боролась за жизнь. Нападение вампира лишило ее последних сил — тех жалких остатков, которые она сберегала на самом дне души, заставляя себя жить ради Михеля! Теперь даже испуганный, страдающий взгляд ребенка не мог всколыхнуть в ней жажду жизни. Она слишком устала. Она больше не могла. Пусть теперь о нем позаботится Аарон… Аарон мертв? Ну, тогда пусть это сделает Эстер. Она — его настоящая мать. А если не Эстер — то все равно кто! Лишь бы не Лизелотта, а кто-нибудь другой. Пусть Лизелотту оставят в покое. Пусть ее оставят наедине с ее смертью! Смерть приходит ночью. Смерть погружает ее в мир чудесных снов. Смерть дарит ей такие наслаждения, о которых в прежней убогой жизни своей Лизелотта и мечтать не посмела бы! Каждый новый день, когда ее пробуждали к жизни, становился для нее все мучительнее. Она с нетерпением ждала ночи. Ждала и надеялась, что эта ночь окажется последней. Смерть победит и возьмет ее в свой мир, где сны и наслаждения уже не покинут ее.
Смерть приходила в образе мужчины.
Мужчины, который любил Лизелотту.
Мужчины, которого она полюбила с первого свидания, с первого поцелуя.
Он был уже не молод, но очень благороден. И безгранично мудр. И бесконечно нежен.
Он звал ее спуститься в сад. И Лизелотта шла на его зов. Его голос божественной музыкой звучал в ночной тишине. Но даже сквозь грохот грозы Лизелотта услыхала бы его.
Он звал ее — и его зов возвращал ей утраченные силы. Она вставала и шла. Никто не мог остановить ее. Никто и не осмеливался!
Когда Лизелотта приходила к нему, она первым делом снимала с себя все эти серебряные цепочки, которые навешивал на нее дед. И бросалась в объятия любимого. Он не любил, когда на ней были серебряные украшения. Только золото, и жемчуг, и драгоценные камни. Он обещал, что все это будет у нее когда-нибудь. И, хотя Лизелотта была равнодушна к украшениям, она была бы счастлива носить драгоценности, подаренные им.
Затем он целовал ее — в шею. Целовал так страстно и сладостно, что ледяное пламя разливалось по всему ее телу, ноги слабели, рассудок туманился.
После он брал ее на руки и уносил прочь из этого мира. Они путешествовали по временам и странам. Веселые празднества Древней Греции — и бесстыдные оргии Древнего Рима, великолепие рыцарских турниров — и блеск версальских балов, молчаливое величие египетских пирамид — и напоенная розами духота персидских ночей, путешествия на крылатом паруснике по бескрайним морям — и полеты в корзине воздушного шара, когда земля простирается внизу, подобно искусно вышитой материи… Все, о чем она когда-либо читала, все, о чем она когда-либо мечтала — все дал он ей.
Она так сокрушалась, когда приходило время возвращаться. Перед тем, как расстаться, они предавались любви — торопливо и страстно. И он вновь и вновь целовал ее в шею, а она сходила с ума от этих поцелуев.
Совершенно истомленная, она возвращалась к себе в комнату.
Потом приходило утро и приносило с собой новые мучения. А ей так хотелось, чтобы ее оставили в покое! Чтобы все, все оставили ее в покое. Не кололи иголками, не лили в рот отвратительные на вкус молоко и бульон, не переворачивали бесконечно ее ослабевшее тело. Она так хотела, чтобы ей позволили спокойно умереть!
Ведь в смерти она соединится с любимым.
И останется с ним навсегда.
Доктор Гисслер был в ярости. Ему пришлось вызвать из деревни фельдшерицу, чтобы та ухаживала за Лизелоттой. Но главное — ему самому пришлось себя обслуживать! Лизелотту заменить было просто некем. Да он и не доверял больше никому.
Он догадывался, в чем причина ее стремительного увядания. Ей становилось хуже с каждым днем. За шесть дней она истаяла, как человек не может истаять и за три недели при самом суровом режиме!