Елена Прокофьева – Принц Крови (страница 62)

Как вот теперь от него избавиться? Может быть, пристрелит кто-нибудь в грядущем сражении…

Знал бы Эффиа насколько все серьезно на самом деле, обеспокоился бы гораздо сильнее, может быть, даже придумал бы что-то сам для того, чтобы избавиться от конкурента. Но маркиз полагал, что Лоррен всего лишь один из них.

На самом деле это было не так. Лоррен сумел стать для Филиппа чем-то большим. А уж само собой это получилось или шевалье над этим расчетливо трудился — со стороны трудно судить.

В палатку принца Лоррен явился умытым и переодетым, и уже не так походил на воинственное божество.

В утреннем сражении он не был серьезно ранен и большая часть крови, которой он был перепачкан, была не его, просто почти прямо перед ним взрывом разорвало на куски одного из солдат. Собственно, благодаря ему Лоррен и остался жив, ему досталось только осколком шрапнели по голове, который прошел по касательной, содрав кусок кожи и слегка оглушив его. Ослепленный кровью, болью и с красным туманом перед глазами, Лоррен примчался в ставку командования, будучи немного не в себе, его в тот момент просто разрывало от злости и от желания немедленно вернуться в проклятый городишко во главе армии и смести его с лица земли. Странная реакция Филиппа на его появление немало его поразила. Да, он явился эффектно, что и говорить, но ведь страшен был хуже черта!

Позже, у себя в палатке, глядя на свое отражение в зеркале, Лоррен хохотал как безумный, к вящему ужасу своего камердинера, который перепугался не на шутку, когда его увидел, — он решил, что его хозяин смертельно ранен или спятил. Кровь все еще текла по его лицу, смешиваясь с копотью и грязью, в волосах застряли кусочки черепа и мозга убитого солдата. Вот это нравится принцу Филиппу?! Не красота, не изящество, не утонченность, — чужие мозги в волосах?! Знать бы заранее, не пришлось бы десять лет без толку болтаться при дворе, давно выбился бы в фавориты!

Палатка Филиппа явно незаслуженно носила столь скромное название, на самом деле это были целые покои со множеством комнат, разделенных вместо стен гобеленами со сценами охоты, сражений или же фривольного содержания, — в зависимости от назначения помещения. Палатка еще больших размеров была только у короля, да и то, надо отметить, не намного она была больше.

— Его высочество ждет вас, — сказал Лоррену камердинер.

А вот где именно ждет его высочество, не уточнил. Лоррен заблудился в хитросплетении гобеленов, потом пошел на голоса и неожиданно оказался в ванной комнате.

Его высочество Филипп возлежал в большой позолоченной ванне, рядом стоял паж с черпаком кипятка в руке, выбирая место, куда бы вылить горячую воду, чтобы ни дай Бог не обжечь принца. У Филиппа был такой вид, что становилось ясно, — паж получит нагоняй в любом случае.

— Ты хочешь сварить меня заживо? — завопил принц, когда мальчик отважился плеснуть немного воды у самого краешка ванны. Тот вздрогнул и бросил обреченный взгляд на вошедшего в этот миг шевалье.

— Прошу прощения, ваше высочество, — пробормотал он.

Лоррен предстал перед очи принца и поклонился.

— Я к вашим услугам, монсеньор, — проговорил он, — Полагаю, я явился не совсем вовремя и мне стоит…

— Не стоит, — прервал его Филипп, — Подойди ближе.

Лоррен сделал шаг вперед.

Филипп с большим беспокойством оглядел повязку на его голове.

— Ты выглядишь бледным и усталым, — сказал он, — Не думал, что ты серьезно ранен. Я прикажу моему врачу осмотреть тебя.

— Благодарю вас, но моя рана сущий пустяк, ваше высочество, — ответил Лоррен, — Я буду рад служить вам.

— Правда? Что ж, хорошо… Ты так храбро сражался сегодня, — промурлыкал Филипп, — И заслуживаешь какой-нибудь награды. Чего бы ты хотел?

— Мы проиграли бой, — заметил Лоррен.

— Ты вывел из города солдат, и после поспешил, чтобы сообщить мне, что в моей ставке скрывается шпион, хотя был ранен.

— Вам удалось разоблачить его?

— Конечно, — улыбнулся Филипп и облизнулся. Как будто успел сожрать этого бедолагу, и он даже оказался недурен на вкус.

То ли от духоты и влажности, то ли оттого, что удар по голове оказался сильнее, чем он предполагал, Лоррен вдруг почувствовал, что его слегка повело, и в ушах зазвенело. Образ Филиппа поплыл в тумане, а край позолоченной ванны внезапно оказался как-то слишком близко.

— И все же тебе дурно, — услышал он голос принца прямо перед собой и от неожиданности пришел в себя. Филипп стоял рядом, поддерживая его за плечо. Вода текла с него ручьями, мокрая кожа дышала жаром, и от нее пахло медом и какими-то травами. Филипп убрал волосы с лица Лоррена и заглянул ему в глаза. Взгляд принца тоже полыхал жаром.

— Знаешь, — сказал он, — забирайся ко мне в ванную. Горячая вода приведет тебя в чувства, мой камердинер добавляет туда что-то такое… бодрящее.

Филипп принялся расстегивать пуговицы на его камзоле, Лоррен перехватил его руку и крепко сжал.

— Это честь для меня, ваше высочество, — проговорил он хрипло, положив свободную руку Филиппу на талию и прижимая его к себе.

Купание действительно оказало на Лоррена весьма благотворное влияние. Он уже и не помнил, когда в последний раз мылся в ванной, кажется, это было в доме какого-то зажиточного буржуа, в одном из захваченных ими городов. В лагере же никто из приближенных Филиппа не имел такой роскоши. Нежась в горячей благоуханной воде, Лоррен все еще не верил в свою удачу, он думал, что теперь должен вести себя правильно и осторожно, чтобы закрепить успех. Но что для этого следует делать? Филипп непредсказуем. И, говоря по чести, пока еще Лоррен не предпринял в отношениях с ним ни одного осмысленного шага, все складывалось как-то само собой, спонтанно. Это было непонятно и неправильно, Лоррен привык рассчитывать каждый свой ход и обычно получал запланированный результат. Он не любил отдаваться на волю случая, он никогда не расслаблялся и не вел себя так, как ему хотелось бы. Может быть, поэтому, черт возьми, он ненавидел всех своих любовниц и любовников? Ненавидел и презирал… А что, если с Филиппом можно иначе? И это верная тактика — делать, что желаешь и говорить, что думаешь? Безумие… С кем угодно можно так, но только не с герцогом Орлеанским, его расположение слишком дорого, дороже всего на свете, попасть в число его близких друзей — это больше, чем гарантированный пропуск в рай.

— Лоррен, твоя повязка намокла и пропиталась кровью. Ну-ка вылезай и отправляйся в постель… В мою постель, Боже мой! Антуан тебя проводит. И можешь не одеваться, здесь привыкли к виду обнаженных красавцев… А теперь лежи, сейчас пригласят врача и он сменит тебе повязку.

Уже через несколько минут низенький пухлый человечек очень ловко обработал его рану и, видимо, желая поглумится, рекомендовал Лоррену покой и продолжительный сон. Филипп лежал рядом, подперев ладонью голову, и смотрел на новообретенного любовника с жадностью, какой уж тут сон?

А потом — вместо того, чтобы предаться чувственным усладам, они говорили о проигранном сражении. И Лоррен, видя, что Филиппу это интересно, рассказывал все, что думает об обороне фламандцев и о том, как можно с ними поквитаться.

— Я знаю, как мы могли бы взять этот город, не привлекая дополнительных сил, — сказал он, — У меня есть план.

Еще через четверть часа они уже были в комнате с гобеленами, изображающими осаду древней крепости, где на столе была расстелена подробная карта местности. Склонившись над ней, голова к голове, они до утра спорили и чертили стрелочки, разрабатывая хитроумный план грядущего реванша над подлым врагом.

Французы взяли город на следующий день. И повесили его мэра на главной площади перед ратушей вместе с отловленным накануне шпионом. И это было так весело, сражаться плечом к плечу с богом войны, в самом деле, казалось, что они неуязвимы и непобедимы, словно вырвавшиеся на свободу демоны, жаждущие крови. Летя в атаку во главе отряда кавалеристов, Филипп был так счастлив, как не был еще никогда в жизни. Никакие развлечения не шли в сравнение с рукопашной, жаль только, что сражения всегда заканчиваются лишком быстро.

Эффиа больше не делал попыток отговорить Филиппа от сближения с Лорреном, он не был настолько глуп, чтобы в открытую вставать у него на пути. И потом — он знал Филиппа, тот всегда отдавался новому увлечению целиком и безрассудно, пытаться взывать к его разуму или иным чувствам в такие моменты всегда оказывалось бесполезным. Да он и не видел смысла особенно переживать. В кругу близких друзей принца не было строго ограниченного количество мест. Филипп мог кого-нибудь из них выгнать из дворца и повелеть больше никогда не показываться ему на глаза, но очень скоро начинал скучать и приказывал опальному фавориту вернуться. Филипп был привязан к своим друзьям и ни с кем из них не мог расстаться надолго. Они были его собственностью, его игрушками, с которыми он обращался порой как капризный ребенок, но это всех устраивало, потому что когда его высочество имел намерение мириться, он бывал очень щедр. И он относился ко всем своим фаворитам одинаково, в иные моменты приближая к себе то одного, то другого.

Только вот c Лорреном с самого начала все было как-то иначе. Филипп не мог с ним расстаться ни на минуту, и будто не видел никого вокруг кроме него. Это было похоже на одержимость. Он даже спал с Лорреном вместе всю ночь в одной постели, хотя доселе никто не удостаивался такой чести: во время сна Филипп любил простор и терпеть не мог, если во сне кто-то дотрагивался до него.