Елена Потехина – Она полетела, она все-таки полетела… Женские истории (страница 4)

Мы немного постояли у воды, любуясь жёлтыми кувшинками, и повернули к дому.

– Однажды, мы с моим отцом шли заливным лугом. И я там щуку поймал, прямо руками. Не меньше этой. Ну, у меня тогда и радости было. И бабка с тех пор на меня меньше сердиться стала.

– А за что она на тебя сердилась?

– А я горку у неё уронил с посудой. Она на меня за это крепко сердилась. Я в детстве здорово озорничал. И злой был. Помню, Нюра с Дуняшкой меня раздразнили. Так я схватил топор и – за ними. Хорошо ещё, что они в подворотню сунулись.

– А то?

– А кто его знает. Глупый был. Тятька мне тогда крапивой настегал. Я тот урок надолго запомнил.

– А тятька – это дедушка?

– Да.

– А почему он ослеп?

– Лес мы тогда рубили. Ну, ему щепа и попала в глаз. Да тогда мы по врачам не ходили. Глаз промыли. Поболел глаз, да вроде и зажил. А какое-то время спустя бельмо вышло на глазу-то. А потом и второй глаз ослеп. А дед у нас – что надо был. Ему в первую мировую пятку снарядом срезало. В госпитале он лежал, Ленина там видел.

– Здорово. А почему ты его тятя зовёшь?

– Да так. Уж так у нас заведено было. А бабку все мамка звали. И слушались все. Отец только бровью поведёт – все за дела. Родители – это святое. Я отца только один раз обидел и то себя простить не могу.

После войны я в Германии служил, генерала возил. Вроде деньщика у него был. И обед ему варил. Собака там у меня была – умница. А домой вернулся – герой героем. Кто я! Ну, дома стол собрали. Отец и выпил лишнего. Ночью мы – спать, а он – баламутиться. И ворожит, и ворожит. Уж мы его и так, и эдак. Не спит, да и только. И тогда я его пьяного в подвал и посадил. Крепко он на меня тогда обиделся. Молодой я тогда был, глупый. А родители – это святое.

Именно отец преподал мне мои первые уроки мудрости, которые я помню до сих пор:

– Не бери чужого, отдай своё.

– Дают – бери, а бьют – беги.

– Каждый гадкий найдёт себе противную.

– Береги платье с нови.

– Помолчи, за умного сойдёшь.

– Бей своих, чужие бояться будут.

– Сын – в отца, отец – во пса, весь род – собачий.

– Кому поп, кому попадья, а кому попова дочка.

– Не нам попов судить, на то черти есть.

Отец научил меня готовить, вышивать, молчать, пока не спросят, слушать, когда говорят другие. Я помню коврик с рыбаком и рыбкой в моей спальной. Его вышивал отец вместе с моей матерью. Лоскутное одеяло, которое сшил мне отец. Украинский костюм, который отец вышивал для меня крестом, когда я ходила в детский сад. Костюм лисички на Новогодний утренник в школе. Его тоже сшил мне отец.

Я помню, в детстве каждый день Был полон новизны. Цветы, улыбки, игры, смех И сказочные сны. И страхи детские мои, И детские мечты. И был мне другом старый лес, Мы были с ним на «ты». Учил с консервами бульон Отец меня варить. Когда-то с ним мечтали клад В овраге мы отрыть. Учил меня он вышивать И говорить не вдруг. Он был мне добрый врач и мать, И мудрый верный друг. Учил меня искать грибы, Открыл секрет ухи. И думал прежде, чем сказать, Учил со мной стихи. И математику решал, И на руках носил, И ноги салом растирал, И мало говорил. Как мало пожил ты, отец. Хотел до ста дожить. Ты много делал добрых дел. И не любил учить.

Когда в доме ещё не было центрального отопления, дом обогревался от двух печей. Как я любила сидеть у подтопка на опрокинутом табурете и смотреть на огонь. Иногда отец садился возле меня, и мы просто тихо сидели и молчали.

На 8 марта все женщины в нашей семье получали подарки. Мне отец обычно дарил куклу, пока я ещё лежала в постели. Я уверена, что подарки выбирала мать, но вручал их отец. Он делал это как-то неуклюже. Но сквозь напускную грубоватость проглядывала удивительная нежность.

До школы я часто болела. Помню шершавые руки отца, когда он растирал мне салом грудь и ноги. Потом надевал шерстяные носки, завязывал меня пуховым платком. Отец поил меня горячим молоком с маслом и содой. Молоко было очень невкусным, но я его пила. Я помнила, что должна быть послушной девочкой.

Однажды мы ездили в деревню Прудово Сокольского района на родину отца. Мне было тогда лет пять. Я мало что запомнила из этой поездки. Автобус, в котором нас так трясло, что, приехав, мы тут же побежали с сестрой на двор. Удобств там не было. Я это точно запомнила.

Помню сладкие дыни, которыми угощала нас бабка Анна. Они росли у неё прямо на грядках. Помню баню, в которой мы мылись. Она топилась по-чёрному. Но больше всего меня поразил цветущий лён. Огромное, голубое, бескрайнее поле. Больше я никогда нигде не видела такой красоты.

И ещё мы шли откуда-то ночью лесом. Я ехала на шее у отца. Было очень темно и немного страшновато. Рядом с отцом – справа шёл мужчина. Он много курил. Мне это не нравилось. Я запомнила рассказ этого мужчины в тот вечер:

– Шёл я здесь как-то, припозднился. Этой дорогой в Прудово. Лето было, август. Но темнота… Глаз выколи. Ни одной звезды на небе не видать. Иду и дорогу ногами проверяю, чтобы не сбиться. Тут слышу, что-то мягко под ногой. Не иначе, в сторону ушёл. И решил я тут закурить, да посветить под ноги. Только спичку зажёг, а передо мною – рога. Корова на дороге стоит. Кабы я не остановился закурить, то точно на её рога налетел бы. Вот бы страху натерпелся. В темноте, да на рога. Так мы вдвоем с коровой в деревню и пришли.

Наша память – удивительный дар. Но ещё удивительнее – способность забывать. Если бы мы помнили все наши обиды и невзгоды, все радости и мечты. Если бы мы чувствовали всё так же остро, как 10, 20, 30 лет назад… Наше сердце просто не выдержало бы такой нагрузки. Чувства притупляются. Обиды забываются. Эмоции сглаживаются. И только детская память сохраняет события давно минувших дней до мельчайших подробностей, до оттенков интонаций, до тончайших запахов:

Мы во времени живем, занимаем, тратим. Мы по времени снуем, мы за время платим. Уплывая и паря, обретая вечность, Мы во времени растим нашу человечность. Унесет за горизонт будничное время.