Елена Петрушина – Вариант номер один (страница 2)
– Моя? Речная я. Да, я училась на другой стороне.
– Ясно. В третьей школе, значит. А я в гимназии. Спасибо, что вернули мне зонтик и телефон. Но, честно говоря, без гаджета даже лучше работается, нет соблазна скроллить соцсети.
– Согласна. Я вообще живу без телефона, а сети так просто ненавижу.
Оля комично округлила глаза, и только теперь Фёдор их рассмотрел. Днём они показались ему карими, но сейчас выглядели тёмно-фиолетовыми. Зрачков не было видно, а жёсткие ресницы росли только с внешней стороны верхнего века. Нижние же веки, лишённые растительности, были подкрашены малиновым карандашом. Не менее чудовищно выглядели прочие черты лица: широкий плоский нос, толстые губы «бантиком», мелкие острые зубы и слишком маленькие круглые уши. Вкупе с лишним весом всё это производило отталкивающее впечатление, и Фёдор никак не мог взять в толк, как с такой внешностью можно работать в сфере интимных услуг. Он испугался, что его оценивающий взгляд оскорбит собеседницу и уставился на клетку с попугаями. К счастью, принесли заказ, и можно было переключиться на чай.
Оля с удовольствием уписывала десерт и предлагала Фёдору попробовать со своей ложки.
– Спасибо, я не хочу сладкого.
– Да ну, уже можно, пост же закончился, – не унималась Оля. Жрица любви в ней явно включалась на стимул «шоколадный торт», и Фёдора начала охватывать паника. Но тут прибежал Игорёк и подал телефонную трубку Оле:
– Вам звонят.
Оля ещё больше выпучила глаза и пришибленно ответила звонившему:
– Да, папа. Скоро буду.
С неё тут же слетела вся жажда секса, и Фёдору на миг открылось лицо кроткое, покорное и даже боязливое.
– Простите, Фёдор, я должна идти. Не провожайте, папа этого не одобряет. Спасибо за вечер.
Оля вышла из кафе и побежала в сторону моста, на ходу вытирая слёзы. Спустившись по лестнице к реке, она огляделась и, не заметив ротозеев, удивительно грациозно, почти без брызг, нырнула.
Что бы там ни сочиняли про Речных, никаких жабр за ушами у них не было и под водой они не дышали. Они происходили от Большого Тюленя, а его потомки, в отличие от рыб, живут в двух мирах. То есть, их физиология совсем другая. Чтобы нырнуть, Оля не вдыхала воздух, как человек, а выдыхала. Нос и уши перекрывались перепонками, а сердце сильно замедлялось, прогоняя по кровеносным сосудам кислород, запасённый на земле. Она могла находиться под водой больше часа, а если не пила алкоголь, то и все полтора. Потом надо было пару часов отдыхать на воздухе.
Заплыв под мост, Оля направилась к бобровой плотине, где и жила их семья в тесном соседстве с длиннозубыми грызунами. Через десять минут она была на месте. Поднырнув под нагромождение ветвей и стволов, она нашла вход в хатку и скоро оказалась внутри, в тёмной духоте. Она поздоровалась с домочадцами и легла к столу, где уже лакомились свежей рыбой её двое братьев, сестра и отец.
Папа к моменту её прибытия немного остыл, но всё ещё недовольно фыркал, брызгая рыбьим соком.
– Что за манера опаздывать к ужину? – Пробурчал Карп Речной.
– Прости, папа. Потенциальный клиент задержал.
– Да-а-а-а? Неужто? А зачем ты к нему на работу ходила и на свидание напросилась? Разве ты не помнишь, чему тебя учили? Ничего личного! Сделала работу – свалила и забыла!!!
– Да, папа.
– Что «да, папа»? Не беси меня, Оля!
– Да, папа, я поняла. Я принесу, что должна.
– И за сегодня тоже.
– Да, папа.
– Пошла с глаз моих!
Оля удалилась в свою комнату, если можно так назвать каморку, где умещалась только лежанка и плетёное из ивняка подобие комода. Она сняла с себя рабочую одежду и легла в постель. В последний раз отцовский окрик вызвал у неё слёзы двадцать лет назад, когда у неё возник вопрос об этической стороне своего занятия. Отец тогда разъярился и заявил:
– От этого зависит наше долголетие и вообще выживание! А от них не убудет, всё равно стравят силы на жратву и бесполезные занятия.
– А для чего эти силы нам? Для каких таких великих дел? Чем мы от них отличаемся, чтобы жить триста лет?
– Можно жить и дольше, если хорошо работать!
– Но зачем, папа?
Карп нахмурился и зло ответил:
– Твоя мамаша тоже всё искала смысла, оттого и погибла. Для чего живут цапли? Чтобы жрать лягушек. Для чего живут лягушки? Чтобы быть проглоченными. Смысл придумали люди, потому что им нравится страдать от нерешаемых вопросов. И наше племя этим заразили, поскольку мы способны говорить и думать.
Оля терпеливо выслушала тираду отца, а потом спросила:
– Папа, а как погибла мама? Ты никогда не рассказывал…
– Убирайся! Я не хочу об этом говорить!
Тогда она ушла к себе, выплакалась, и больше никогда не обращалась к отцу с вопросами, но стала настойчиво искать ответы там, наверху и здесь, в своём мире. А когда ты обеспокоен поиском чего бы то ни было, это обычно написано у тебя на лбу и отражено в каждом действии, так что на ловца и зверь бежит. В один из таких моментов особого сосредоточения на вопросе Оля запнулась о сумку на колёсах, которую волокла старуха по тротуару. В какой-то момент ей даже показалось, что бабка специально толкнула свою адскую тележку ей под ноги. И, скорее всего, так и было, потому что следом за словами сочувствия эта карга произнесла заклинание «Позолоти ручку».
– Не, ну можешь не верить и денег не давать, но я-то вижу, какая забота на тебе, какой вопрос мучит. И кроме меня никто не скажет тебе, потому что Речного боятся. А меня он не достанет. Я могу сказать.
Оля оторопела и, забыв об ушибе, положила в протянутую руку грехом добытую пятёрку. Жёсткие пальцы вцепились ей выше локтя так, что, казалось, порвут кожу. На миг она очнулась от морока и, зашипев от боли, выдернула руку, на которой остались багровые следы.
– Ты что дёргаешься? – Возмутилась старуха.
– Синяки будут!
Клешня немного разжалась, но всё же Олину руку не отпустила. Оля ощутила, как из правого глаза ведьмы словно бы выдвинулся невидимый щуп и проник в её левый глаз, отчего заломило голову. А затем внешний мир будто бы исчез, ушёл в туман, стёрлись даже ощущения от сдавленного предплечья. Осталась тёмная пустота, в которой один за другим стали мелькать образы-кадры Олиных фантазий: настоящая любовь, брак, материнство. Издалека, словно из-за толстой стены, слуха достиг голос старухи:
– От меня не скроешься. Я эти ваши мечты чую. И ты тоже купилась, дура. Враньё всё. Нельзя обрести бессмертную душу, родив от человека. Нельзя!
– П-п-почему? – Спросила Оля, растягивая слова и тупо отвесив челюсть.
– Потому что.
– А-а-а…но родить-то, значит можно, да? Ты сказала, нельзя об…обрести душу, родив от человека. Значит, родить можно?
– Родить можно хоть от бобра, только тебе это зачем? Ты знаешь, что такой ребёнок не будет принят ни на земле, ни под водой? Что ты не сможешь его выкормить? Что он проживёт не дольше пяти лет? И что душа его будет сумеречной, пограничной, а потому не допущенной к человеческим душам? Что после смерти он, твой несчастный выродок, будет болтаться между мирами? Ты этого хочешь?
– Нет. Но я больше не хочу жить с отцом и служить ему. Помоги мне, если можешь. А если нет, отвяжись! Или тебя он подослал? Он? – Оля закричала в отчаянии и вырвалась из рук ведьмы.
– Оля, Оля, успокойся! Ты не для семьи. Для семьи – первая дочь и первый сын, сама знаешь порядки. И то брак должен быть со своим, водным, а не с человеком. Оставь эту затею.
– Тогда верни-ка мне деньги, раз тебя папа подослал! Они как раз получены по его заданию! Быстро! – Оля набросилась на старуху и после недолгой борьбы отняла у неё купюру.
– Ох и дура…я же помочь хотела…
– Себе помоги! – Оля в ярости перевернула сумку-тележку, и по тротуару разлетелись пакеты с сушёными травами.
После этого случая прошло десять дней, а отец не выдавал никаких признаков осведомлённости о встрече дочери со старухой. Оля начала подозревать, что бабка и впрямь привязалась к ней по доброй воле, – чтобы денег выманить, в первую очередь, а заодно и знанием блеснуть, чтобы жертве не так обидно было. Убедив себя в том, что её просто обманывали с целью грабежа, Оля почти уже забыла о досадном происшествии, как вдруг в момент общения с клиентом у неё зародилось подозрение: «А что, если старуха говорила правду?».
Мыслишка эта нахлобучила её, словно вонючие лохмотья побирушку, и она тут же ощутила себя саму грязной, третьесортной, недостойной ничего другого в жизни, кроме как приносить отцу засаленные купюры и похищенную энергию человеческого самца. Несколько дней она обдумывала ведьмины слова так и эдак. В один из таких дней, став перед зеркалом в ресторанном туалете, она критично разглядывала своё отражение:
"Ну, не людской стандарт красоты, чего уж там. Эх… Допустим, я не для семьи. Допустим, что это такая злая судьба, невесть кем вымышленный незыблемый порядок, который не сдвинуть, не изменить, хоть ты тресни. Я ведь и впрямь никого не знаю, кто ему не подчинился бы. Что из этого следует? Какие в этом плюсы? Ты не в рабстве у мужа. Зато, блин, батрачишь на отца и клан в целом. Почему так должно быть? Ладно, я не понимаю, почему я – добытчица. Но тогда где уважение? Я приношу энергию и деньги, а взамен получаю только унижения и побои, если вдруг не получилось добыть "эликсир бессмертия". К проституткам презрительное отношение и у людей, и у своих. Так должно быть? Нет. Мне это не нравится. А как мне стать уважаемой проституткой?" – Олино отражение в зеркале подбоченилось, задрало двойной подбородок, и она вдруг загоготала во весь голос.