Елена Осадчая – Сезон вдохновения (страница 7)

Рука Аполлона падает, и я ощущаю ушедшее тепло его пальцев как заход солнца. Он улыбается и отступает от меня, на его лице написана грусть.

– Во Вселенной есть и боги, и люди. Не забывай о первых, любя вторых.

Аполлон не дожидается моего ответа и идет вслед за музами. Я смотрю на удаляющиеся спины сестер, и на миг меня бросает в собственный кошмар. Пальцы сжимают ткань блузы на груди, и я с трудом заставляю себя дышать ровно. Слова Аполлона, сказанные с укором, вызывают непонятное чувство горечи. Мне вспоминаются все искренние и лицемерные поступки сестер и богов, все наши слабости и сильные стороны.

Небожители всегда разделяли себя и смертных, без устали перечисляя, насколько они лучше людей. Но я слишком долго прожила в обоих мирах, чтобы не задаться вопросом: может, мы не так уж сильно и отличаемся от тех, на кого привыкли смотреть свысока?

Глава 6

Я в который раз сверяюсь с адресом, написанным Адамом на листке бумаги, и только тогда решаюсь позвонить в домофон. Мужчина почти сразу же открывает, и я захожу в подъезд. Дверь застеклена непрозрачным стеклом, которое смягчает свет и делает короткий коридор тыквенно-оранжевым. Мои каблуки цокают по полу, и в каждом шаге звучит робость. Захожу в лифт и полной грудью вдыхаю запах дерева, которым он отделан. Если закрыть глаза, то можно представить, что ты стоишь на широкой ветке дуба, а шум механизма, поднимающего кабину на нужный этаж, – это шепот листьев.

Я выхожу из лифта и вижу Адама в растянутой белой футболке и серых трениках. Он восторженно улыбается, как будто я Санта-Клаус, принесший подарки, а за окном хлопьями валит снег. Адам распахивает дверь и приглашает меня внутрь, помогая снять легкое пальто и не прекращая с восторгом рассказывать о том, как прошла выставка. Поверить не могу, что она была только позавчера. По моим ощущениям, прошла уже пара месяцев. Я морщусь и трясу головой. Олимп всегда на меня так действует. Побывав там и пообщавшись с богами, я теряю связь со временем.

– Проходи, – Адам широким жестом указывает на коридор с несколькими дверьми. С его губ не сходит улыбка. – Если хочешь, можем сначала выпить чаю. Я как раз вчера ходил в магазин и купил нового печенья.

– Нет, спасибо. Я не голодна.

– Отлично, тогда пойдем в мастерскую.

Он со звонким хлопком соединяет ладони и ведет меня в одну из комнат. Это оказывается спальня, и я невольно задерживаю шаг. Обстановка далека от изысканности или тем более роскоши, к которой я привыкла на Олимпе, но внутреннее напряжение неожиданно покидает меня. Здесь все пропитано уютом. Мой взгляд скользит по абстрактным картинам пастельных цветов, украшающим стену, по кровати с горой подушек и вязаным пледом. Внимание цепляется за чашку, поставленную на тумбочку, и тарелку рядом с ней, на которой остались крошки песочного цвета. Должно быть, от того печенья, которое упомянул Адам. На полках вместе с книгами стоят растения. Зеленые лианы висят над полом, слегка раскачиваясь от ветерка, залетающего в комнату через открытое окно. Среди них я замечаю гирлянду, сейчас выключенную и напоминающую капли росы.

Нагоняю Адама у еще одной двери, ведущей из спальни, и украдкой вздыхаю. Если я когда‐то смогу осесть где‐нибудь, не боясь подозрений смертных и вмешательства богов, то мой собственный дом будет похожим на квартиру Адама. Таким же зеленым и уютным. Теплым.

– Любишь «Доктора Кто»? – спрашиваю я, кивая на деревянную модельку ТАРДИС, которая стоит на рабочем столе около закрытого ноутбука.

Там же замечаю рамку с фотографией Адама и какой‐то девушки. Они улыбаются, но расстояние между ними кажется больше, чем между Ирландией и Канадой, разделенными океаном. Кошусь на кровать с двумя тумбочками, одна из которых выглядит пустой и покинутой. Она девственно чистая, нет даже следов от чая или кофе, которыми разукрашена ее соседка.

– Она сказала, что я посвящаю слишком много времени картинам, – говорит Адам, и я вздрагиваю оттого, насколько тихим стал его голос. Художник тоже смотрит на кровать, и по отрешенному взгляду я догадываюсь, что в его голове проносится калейдоскоп воспоминаний. – Эмили никогда не понимала моей страсти к рисованию, считая это ребячеством даже после того, как я начал получать деньги за свои работы. Почти каждый день она говорила мне, что я ее не ценю и картины для меня важнее, чем она. Я пытался бросить рисовать. Прожил без кисточки целых три месяца, – Адам хмыкнул, и его губы скривились. – Худшие три месяца в моей жизни. В итоге Эмили ушла от меня, а я не стал ее останавливать и вместо этого вернулся к рисованию. Наверное, я просто отвратительный человек, раз променял любовь на карандаш и бумагу. Но без них я не могу прожить и дня, а без Эмили… Прошел год с тех пор, как она собрала свои вещи и ушла, но я не чувствую себя сломанным. Наоборот, теперь мне дышится свободнее.

Откровенность Адама и его душа, которую он только что добровольно раскрыл, – это удивляет меня, вызывая непривычную оторопь. Не знаю, что сказать и стоит ли говорить что‐либо вообще. Смертные никогда не делились со мной подобными тайнами, для них я не была близким человеком, которому можно рассказать о своих тревогах. Почти всегда, узнавая историю жизни тех, кого я вносила в свою летопись, я сразу же уходила. С обычными, непримечательными смертными я тоже никогда не дружила. Так, изредка давала советы, теша свое самолюбие.

Если подумать, то я всегда словно стояла на улице, заглядывая в окна и следя за чужими жизнями. Наблюдала, но не вмешивалась. Даже сестры редко откровенничали со мной, как и я с ними. Неожиданная боль прострелила сердце, заставляя поджать губы. Дело во мне? Что со мной не так, раз я никогда не сближалась со смертными, не подпускала к себе слишком близко бессмертных, за исключением нескольких небожителей? Или со мной все в порядке, а то, что люди не делятся своими чувствами с жителями Олимпа, – естественный порядок вещей?

То ли заметив мое замешательство, то ли просто решив сменить тему, Адам передергивает плечами, и снова на его лице загорается улыбка.

– А отвечая на твой вопрос – да, я люблю «Доктора Кто». Особенно Десятого, Дэвид Теннант идеально его воплотил на экране. Когда я учился в колледже, то вместе с друзьями ходил на мероприятие, посвященное сериалу. И там, представляешь, мне сказали, что я чем‐то похож на Десятого доктора. Поведением, скорее всего. К моему превеликому сожалению, с Теннантом у нас ничего общего.

Мне с трудом удается улыбнуться. Мой взгляд притягивает фотография с Адамом и Эмили, а мысли в расстройстве кружат в голове, поэтому я рада, когда мужчина открывает деревянную дверь и проходит в еще одну комнату, присоединенную к спальне. По сравнению с той она совсем небольшая, но огромное, почти на всю стену, окно делает мастерскую непохожей на каморку. Около мольберта стоит деревянный стул с потертым сиденьем, а верх комода сплошняком покрыт разнообразными кисточками, карандашами и другими инструментами, названия которых мне неизвестны. Подозреваю, в ящиках дела обстоят не лучше. В сторонке, прислонившись к стене, покоятся законченные или находящиеся в процессе картины, от которых я с трудом отвожу взгляд.

Адам жестом указывает на кресло.

– Как мне сесть?

– Как хочешь, – машет рукой он. – Я буду делать зарисовку, набросок с твоим лицом, и чтобы правильно отразить его на итоговом варианте, мне сначала надо потренироваться.

Я киваю и пытаюсь расслабиться в кресле, но у меня не получается. Слышу, как за пределами мастерской сигналят машины, лают собаки и кричат дети, играющие в догонялки, но тут царит тишина. Глубокая и всепоглощающая, она похожа на тьму, которую создает Геката. Взгляд Адама тоже не способствует тому, чтобы я успокоилась. Он смотрит так пристально, будто хочет оголить мою душу, заглянуть в саму суть моего существа. Он смотрит как бог, но его глаза вдобавок затуманены идеями. Я едва сдерживаю смех. Никогда бы не подумала, что буду чувствовать себя неуютно под внимательным взглядом смертного.

– Расслабься, пожалуйста, – просит Адам, и я честно пытаюсь, но не могу.

Штаны и футболка с логотипом «Ведьмака» вдруг кажутся тесными, как будто за эти несколько минут они стали меньше на несколько размеров. Ладони потеют, а щеки начинает покалывать от румянца. Здесь слишком тихо. Беззвучие вкупе с невозможностью занять себя чем‐то пробуждают в моей голове сотни мыслей, которых я предпочла бы не думать.

– Можешь включить музыку?

– Я предпочитаю работать в тишине, это позволяет лучше погрузиться в работу. Надеюсь, тебе это не причинит больших неудобств. Можешь надеть наушники, если хочешь.

– Полагаю, ты против и разговоров?

– Нет. Наоборот, мне интересно узнавать своих моделей. Так я лучше могу передать их характер на холсте.

Медленно выдыхаю, пытаясь обуздать собственные мысли. Цепляюсь за согласие Адама так жадно, что на миг мне становится стыдно. Но остаться наедине со своими мыслями, от которых я слишком часто бегу, еще тяжелее, поэтому откидываюсь на спинку кресла и прочищаю горло.

– Что будет на картине?

– Княжна Тараканова.

Поднимаю брови, удивленная выбором Адама. Самозванка, представившаяся принцессой и с легкостью фокусника менявшая свои личины в прошлом. Она не отказывалась от своей легенды до самого конца, настаивая на том, что является истинной наследницей престола.