Елена Обухова – Проклятый ректор (страница 9)
– Роук, сядьте. Я вас не отпускал.
Я обреченно опустилась обратно в кресло, стараясь сохранять спокойствие. Когда за Кобалом закрылась дверь, Фарлаг поинтересовался:
– Я надеюсь, вы перевелись в Лекс не для того, чтобы спрятаться здесь от неугодного жениха?
– Нет, сэр, – поспешно ответила я, выдерживая его взгляд.
– Кстати, чем вам не угодил жених?
Он сверлил меня взглядом из-под полуопущенных ресниц, поглаживая пальцами небритый подбородок. Его вопрос удивил, потому что я не представляла, по какой причине ректору Лекса это может быть интересно. И все же не хотелось испытывать его терпение, поэтому я постаралась ответить максимально лаконично и максимально честно:
– Я его не люблю, сэр.
– Считаете, что в брак надо вступать по большой любви? – презрительно хмыкнул Фарлаг.
А я только сейчас осознала, что на его руке нет обручального кольца, хотя Алек упоминал, что он женат. Или был женат? Может быть, развелся или овдовел? Жена могла бросить его после того, как он попал под проклятие…
– Честно говоря, сэр, я вообще не уверена в том, что в брак так уж необходимо вступать.
Его глаза снова немного сузились, что, как я уже поняла, означало смесь удивления с недоверием, а потом он махнул рукой и велел:
– Идите.
Я торопливо сорвалась с места и бросилась к двери, пока он не передумал, но все равно не успела. Его оклик настиг меня еще до того, как я коснулась блестящей позолотой ручки.
– Тара!
Сердце ухнуло куда-то вниз и забилось в животе, когда я замерла и медленно обернулась к нему. С чего ему вдруг называть меня по имени?
– Да, сэр?
– Я не знал, что у вас умерла мать, – неожиданно изрек он, глядя почему-то не на меня, а на сверток, который я прижимала к груди. – Мне… очень жаль.
Я не совсем поняла, о чем он жалеет: о том, что я осталась без матери, или о том, что он об этом не знал. Может быть, он имел в виду, что если бы знал, вел бы себя иначе во время собеседования? В любом случае я смогла ответить только одно:
– Мне тоже. Сэр.
Как бы сильно сверток ни жег мне руки, выскочив из кабинета ректора, я побежала к аудитории, где должна была проходить следующая лекция. Сверток я засунула в сумку и всю лекцию думала о нем, с трудом записывая за преподавателем, но при этом почти ничего не понимая.
Когда лекция закончилась, меня уже разрывало на части от любопытства. Сил терпеть не осталось, поэтому вместо того, чтобы идти в свою комнату, я добежала до ближайшего кафе, взяла за стойкой чашку чая и забилась в самый угол. К счастью, в зале сидели только трое молодых людей, кажется, даже с моего курса. Они то ли прогуливали предыдущую лекцию, то ли у них ее вовсе не было, на меня никто внимания не обратил.
Достав сверток из сумки, я нетерпеливо сорвала плотную бумагу. Это была вовсе не шкатулка. В моих руках оказалась жестяная плоская коробка, в какой продаются конфеты или печенье. С замиранием сердца я осторожно открыла ее, толком не понимая, почему так волнуюсь. Наверное, просто потому, что это был кусочек маминой жизни, которую я не знала. Которую она прятала.
Внутри коробки лежали карточки, вроде тех, что люди обычно посылают друг другу на праздники, стопка сложенных листов, перехваченная лентой, еще какие-то бумажки, засушенный букетик мелких цветов. В мешочке из мягкой ткани было спрятано простенькое ожерелье из крошечных стеклянных бусин, похожих на застывшие капельки росы. На самом дне нашелся обгоревший небольшой портрет и выцветшая обертка от шоколадки.
Я вытащила из-под ленты один сложенный вдвое листок и развернула. Немного корявым почерком на листе было выведено:
Мою маму звали Дария, значит, эта любовная записка, заставившая меня поморщиться, адресовалась ей. А этот «А» был, по всей видимости…
Громкий смех и гул сразу нескольких голосов заставили меня вздрогнуть, быстро сложить листок и поднять взгляд на вошедшую в кафе группу девушек. Среди них была хорошо знакомая мне смуглая шатенка с моего курса. Я уже знала, что ее зовут Сара Моргенштерн и она местная звезда. К счастью, девушки набрали себе пирожных, взяли чай и уселись за большим столиком, ни разу не взглянув на меня.
Я облегченно выдохнула и вернулась к изучению содержимого коробки. Мое внимание привлек еще один листок с оторванным краем. Даже не краем… Скорее, сам листок был «оторванным краем», потому что до целого ему не хватало примерно две трети. А на сохранившейся трети шло перечисление ингредиентов какого-то снадобья. Я не смогла определить, какого именно, да и список был неполным. Надо будет заняться изучением ингредиентов и комбинаций по справочникам, попытаться определить, что это такое. Ведь зачем-то мама хранила этот обрывок?
Пока я отложила листок и уже собиралась рассмотреть частично обгоревший портрет, когда почувствовала рядом с собой движение. Хотела захлопнуть коробку, но поздно: незаметно подошедший парень выдернул ее прямо из-под моего носа. Так резко, что часть содержимого разлетелась по полу.
– Так-так-так, что у нас тут, Роук? – спросил он, призывая с пола связку записок.
Я тоже торопливо пробудила магический поток и, ощутив его приятное тепло, направила в призывающее заклятие. То, что еще никто не успел поднять, сразу оказалось в моих руках, но письма и саму коробку держал другой маг, и забрать их призывом у меня не было шансов.
Парень швырнул коробку своему другу, чтобы освободить руку. Тот презрительно покрутил ее и издевательски поинтересовался:
– Это у бедных вместо шкатулок такие?
Я стиснула зубы, краем глаза замечая, что Моргенштерн взирает на нас со снисходительной ухмылкой. Кажется, ей нравилось наблюдать за моей беспомощностью. Возможно, именно ради взгляда Сары парни ко мне и пристали, потому что еще пару минут назад я для них вообще не существовала.
– Отдай, – как можно спокойнее потребовала я, протягивая руку. Я старалась не выказывать страха и огорчения, понимая, что этого от меня и ждут.
– Нет, подожди, нам интересно, что там, – усмехнулся первый парень, разворачивая одно из писем, и принялся читать вслух: – «Дорогая Д! Это была чудесная ночь…» О, как интересно… «Я думаю о тебе весь день и мечтаю снова прикоснуться к твоим губам. Твой А». – Он поднял на меня насмешливый взгляд и поинтересовался: – Почему «Д»? Это у вас какая-то игра? Прозвище? Кому ты так хорошо сделала ночью, что он думал о тебе весь день? А мне так сделаешь?
Я резко метнулась к нему, пытаясь выхватить письма, но парень проворно сделал шаг назад. Бросил первую записку на пол и, пока я поспешно призывала ее, вытащил вторую. И хотя эти записки не были адресованы мне, я испытывала странную смесь стыда и злости. Оба чувства оказались так сильны, что хотелось швырнуть в однокурсника боевым заклятием, чтобы вырубить его. Я никогда не обучалась им специально, но несколько знала. Однако применение таких заклятий против соучеников наказывалось и в Орте. Здесь меня за это тоже по головке не погладят.
Парень продолжал медленно отступать, пока доставал и разворачивал следующую записку, и решение родилось в голове молниеносно, я даже не успела его как следует обдумать.
Направила магический поток, развязывая шнурки на его ботинках и связывая их между собой. Не успев прочитать очередное «дорогая Д», парень запнулся и повалился назад, нелепо взмахнув руками и выронив письма, которые я тут же призвала к себе.
Моргенштерн и ее подруги рассмеялись. Даже приятели парня расхохотались, а я, пользуясь тем, что они все отвлеклись, призвала сумку и засунула все бумажки туда. Это можно было считать маленькой победой, но назревала другая проблема: мой разъяренный оппонент уже поднялся на ноги и перезавязал шнурки аналогичным заклятием. Судя по степени красноты его лица, он собирался убить меня на месте.
– Фермерская дрянь! – прорычал он, шагая ко мне, но в этот момент со стороны входа раздался грозный оклик:
– Дорн, оставь ее в покое!
Парень по имени Дорн замер и обернулся на уверенно приближавшегося Алека. Злость его только распалилась.
– Что значит «Д», я так и не понимаю, но, кажется, стало ясно, кто такой «А», – выплюнул он, презрительно скривившись.
Алек, конечно, ничего не понял, но ободряюще улыбнулся мне и снова посмотрел на Дорна.
– Шли бы вы, – миролюбиво предложил он.
– Как скажешь, Прайм, – сдался Дорн, но при этом бросил на меня такой взгляд, что я поняла: с этого дня в Лексе один человек уже не презирает меня, а искренне ненавидит.
Когда Дорн и его приятели ушли, я подняла с пола брошенную ими коробку, чувствуя, что от пережитого бешено колотится сердце и слегка кружится голова. Если мне придется участвовать в таких стычках регулярно, я просто не смогу нормально учиться. Пальцы мелко дрожали, а для приготовления снадобий дрожащие руки – самый большой враг.
– Ты в порядке? – Алек коснулся моего плеча.
Наверное, я просто сильно перенервничала, потому что дернулась и отскочила от него, словно он меня ударил, а не коснулся. Я вообще не люблю, когда меня трогают, а в таком состоянии каждое нарушение моего личного пространства казалось угрозой.
– Нормально все.