Елена Мухина – Я – Панган. 10 историй под кожей солнца (страница 3)

Он заходил в дома, где пахло старым кондиционером, скользил взглядом по идеально вылизанным кафелям, заглядывал в холодильники, которые никогда не видели манго, и всё никак не мог найти то самое место. В одном доме стены блестели, как зубы в рекламе отбеливания, но даже улыбаться там не хотелось. В другом – искусственные цветы, ровные, как манекены, и такие же бессмысленные. Денис постоял, посмотрел на них, развернулся и пошёл дальше, даже не попрощавшись. Он хотел дом, а не фотозону.

Иногда он сам с собой шутил: «Ещё один такой интерьер – и я начну разговаривать с буддами из гипса». Пару раз Денис почти сдался, особенно когда на закате возвращался на байке вдоль пляжа, а солнце било в глаза так, что казалось – оно смеётся над его наивной затеей. Он и сам смеялся: «Ну ладно, не сегодня так завтра найду. Или через год. Или вообще уйду жить в гамак». В гамак, кстати, он уже примерялся – дважды.

И вот, как это обычно бывает, когда отпускаешь ожидания, появляется что-то настоящее.

Дом оказался на Бантае. Да, том самом. Район, где жизнь не спит даже под утро, где на каждой улице бар, а фуллмунщики продолжают вечеринку, будто полнолуние у них триста шестьдесят пять дней в году. Здесь пахнет солью, пивом, жареными бананами и свободой, а йогов ты не встретишь – они все сбежали в Шри-Тану, искать тишину и смысл жизни.

Бантай – территория тусовщиков, ди-джеев, танцоров, людей, жаждущих свободы. Днём тут чинят байки, ночью – обсуждают смыслы под громкую музыку и обещают «завтра точно уехать».

Но если свернуть с главной улицы и подняться чуть выше в гору, мир вдруг меняется. Шум глохнет, ветер становится мягче, и вместо барных вывесок появляется зелень, будто остров предлагает передышку тем, кто устал от огней. Там, среди манговых деревьев и потрёпанных временем бунгало, и стоял тот дом.

Денис прошёлся по двору босиком, тронул ладонью дерево у входа – и что-то в нём шепнуло:

«Вот это – оно».

Дом был простым, деревянным, с облупленным крыльцом и странным краном на кухне, который шумел по ночам, как пьяный сверчок. Но окна выходили на зелень, а ветер заходил в гости без стука. Ни идеального интерьера, ни ярких подушек в стиле «бохо-шик», зато расположение – шикарное. С одной стороны – джунгли, густые, как мысли, которые никто не торопит. С другой – море, ровное и спокойное, будто выдох, а сзади – монастырь Ват Као Там, который стоит на холме и смотрит на всё это мягким, но внимательным взглядом.

Следующее утро началось с прогулки. Денис взял бутылку воды, платок на плечо и пошёл вверх по тропинке к храму. Был полдень, но облака прикрывали небо, и жар не давил, а только слегка тянул к земле. Он шёл медленно, не думая ни о чём конкретном. На входе он снял сандалии, прикрыл плечи и, ступая босиком по прохладным плитам, вошёл внутрь.

Во дворе сидел монах, маленький, почти прозрачный, с глазами цвета тёплого чая. Он кивнул Денису, но ничего не сказал. Там вообще никто не говорил. Все сидели: кто-то в позе лотоса, кто-то прислонившись к колонне, кто-то смотрел вдаль, как будто там, за границей деревьев, было что-то важное. И Денис – впервые за долгое время – не почувствовал, что должен что-то сказать или объяснить.

Денис медленно вдохнул – в воздухе пахло шалфеем, пылью, сухими листьями и чем-то ещё, едва уловимым, как детское воспоминание.

– Первый раз тут? – голос прозвучал сбоку, с хрипотцой, но дружелюбно. Фраза была на английском с жутким акцентом «тай-инглиша», но Денис его понимал.

На скамье, недалеко от монаха, сидел пожилой таец, в потрепанном сером халате, с деревянными чётками в пальцах и глазами как у старой собаки, – внимательными, уставшими, добрыми.

– Да, – кивнул Денис. – Только вчера заехал.

– А дом уже нашёл?

– Нашёл. Или, может, он меня нашёл, – усмехнулся Денис.

Старик кивнул, будто услышал не только слова, но и подтекст.

– Значит, остаться хочешь. Панган – он только таких и оставляет.

– Таких – это каких?

– Кто умеет слушать.

Он сделал паузу и добавил:

– А ты умеешь?

Денис не ответил, но сел рядом.

Через минуту подошла девушка. Русая, с татуировкой звезды на щиколотке и с бутылкой воды в руке. И на хорошем английском спросила у всех присутствующих:

– Простите, вы не знаете, когда будет медитация?

– В четыре. Но может и не быть, если дождь. Или если душа не просит, – сказал старик, и девушка растерялась.

– Душа?.. Это типа расписания?

– Тут у всего расписание – по внутреннему звонку, – вмешался Денис, и они оба рассмеялись.

Позже они с девушкой познакомились, её звали Лиз.

– Я думала, что приеду на Панган, и он сразу начнёт меня лечить, – говорила Лиз, глядя вдаль. – А он…

– Он даёт тишину, а ты уже сама решаешь, чем её заполнить, – ответил Денис.

– Слушай, ты всегда так говоришь, или это с островом началось?

– Я вообще пиарщик из Москвы, – рассмеялся Денис. – Умел говорить обо всём, но ни о чём по-настоящему. А теперь учусь наоборот.

В Москве Дениса знали как гениального пиарщика – остроумного, надёжного, с невероятной способностью превращать серую новость в яркую историю, а неловкое молчание клиента – в цитату на первых полосах. Он умел выстраивать тексты, как джазовые импровизации: с размахом, с чувством, с подыгрыванием реальности. У него были солидные клиенты, проекты, метрики, отчёты.

Но это – тогда, в той шумной Москве, где он жил как будто в прошлой жизни. Здесь всё было по-другому. Утро наступало не по часам, а по свету: солнце пролезало сквозь зелёные ставни, оставляло тёплое пятно на простыне и щекотало Денисову щёку, будто говорило: «Ну давай, поднимайся, уже красиво».

Он потягивался, как кот, долго, с удовольствием, потом соскакивал с кровати и босыми ступнями вставал на прохладный деревянный пол. Пахло кофе с веранды – соседка Таня уже готовила себе «американо с видом на джунгли», как она это называла.

Завтрак – папайя, тост с арахисовой пастой и кружка крепкого кофе. Ни спешки, ни новостей. Только Spotify и свежая тетрадка, куда он иногда вносил мысли, которые не вписывались в брифы. Он фиксировал свои осознания: «Слишком много текста, слишком мало смысла, а хочется наоборот», – и всегда ставил восклицательный знак, но потом перечёркивал, потому что не любил кричать даже на бумаге.

Красный байк стоял под деревом, в пыли и листьях, как будто сам был частью острова. Денис закидывал рюкзак на плечо, в котором лежали плавки, зарядка, ноутбук, кедровый браслет и плеер с живой записью The Doors – так, на случай, если вдруг захочется ностальгии.

Он включал зажигание – мотор вздрагивал, рычал по-доброму, и Денис катился вниз, туда, где море.

Пляж в это время был ещё пустой, песок – прохладный, вода – тёплая, как ладонь друга. Денис бросал вещи под пальму и шагал в воду. Нырял, выныривал, переворачивался на спину – и долго смотрел в небо, где плавали облака и чужие мечты.

После купания – кокос у тётушки Пим, которая всегда говорила одно и то же:

– Денис, ты сегодня светишься.

– Потому что у тебя кокосы с волшебством, – смеялся он.

Потом – кафе. Там, где Wi-Fi ловит хуже, чем вдохновение, но хватает, чтобы сдать тексты клиентам. Он садился за любимый столик с видом на дорогу, доставал ноут, писал статьи.

Денис работал с кайфом, друзья рядом, море под боком, всё было в балансе. Но, как это часто бывает, в какой-то момент он вдруг понял, что чего-то не хватает. Причём не драйва, не новых впечатлений, не тусовок. А какого-то обычного, человеческого звучания. Чтобы – не в наушниках, не в потоках новостей и не в чатах, а так, чтобы кто-то рядом – сел, прочитал стих, или песню спел, или выговорился – вслух, по-настоящему.

Именно тогда Руслан – друг, с кем они не раз залипали в разговорах на пляже до утра, – позвал его на первый литературный вечер. Не «посиделки с подушками», не «ламповая встреча у костра», а настоящий вечер – с названием, с микрофоном, со сценой, с ожидаемым «вау» внутри.

Встречи проходили у Руслана на вилле – с видом на море, где ветер путался в шторах, а фонарики создавали настроение, но не мешали звёздам быть главными.

Денис пошёл без особых ожиданий – чистое любопытство, да и Руслан просил. Но остался – потому что это было живое, настоящее, и в нём что-то щёлкнуло. Люди читали стихи так, будто проговаривали свои сны. Пели под гитару, смеялись, плакали, танцевали босиком в паузах, приносили фрукты и шоколад, и никто не пытался казаться кем-то. Все были собой – в этом и был кайф.

Так он стал ходить туда каждую неделю. Помогал Руслану с афишами – набрасывал от руки какой-нибудь стишок и рисовал свечу или пляж с пальмами. Иногда предлагал темы – «Стихи о дороге», «Голос памяти», «Островная проза». Иногда приносил колонки или микрофон, если старые барахлили. Но чаще лишь сидел и слушал, как будто через других людей нащупывал своё.

Когда Руслан объявил, что уезжает, они сидели в кафе у дороги, и он спросил без прелюдий:

– Возьмёшь?

– Что?

– Вечера. Ну, ты же уже часть этого всего.

Денис удивился.

– А вдруг никто не придёт? – спросил он.

– Придут, – ответил Руслан. – Главное – ты приди.

Первый вечер без Руслана был тревожным. Утром прошёл ливень, и небо до сих пор хмурилось, как будто само волновалось. Пришло человек двадцать – меньше, чем обычно, но больше, чем Денис надеялся. Катя пришла с гитарой и пирогом, какой-то парень из Аргентины читал в микрофон страницы из своего тревожного дневника, девушка из Индонезии читала стихи на двух языках, и даже местный школьник, застенчиво держа телефон, пробормотал в тишине что-то своё.