Елена Морозова – Калиостро (страница 5)
Королевская версия происхождения магистра, напоминающая авантюрный роман эпохи романтизма с непременной тайной рождения героя, не ведающего своих родителей, очевидно далека от истины. Королю Жуану V из династии Браганса, скончавшемуся в 1750 году, в 1748-м (указанном как год рождения Калиостро) было 58 лет, а графине Элеоноре Тавора — 48, так что предположить между ними пылкий роман, завершившийся появлением на свет младенца, довольно сложно. Покушение же на Жозе I, к которому оказалась причастна семья Тавора, произошло в 1758 году. Словом, история, достойная пера романиста.
Собранием расхожих сплетен, слухов и пересудов стали анонимные «Подлинные записки графа Калиостро»[7], первое издание которых пришлось на 1785 год. Сначала в авторстве подозревали известного насмешника маркиза де Лангля, автора «Похождений Фигаро в Испании», но потом установили точно: «Записки» принадлежат перу маркиза де Люше[8]. В истории, рассказанной в «Записках», теснейшим образом сплелись правда и вымысел, поданные в невыгодном свете для ее героя: «Перед вами история мошенника, который восемь лет назад в Англии сидел в тюрьме Кингс-Бенч (а сейчас сидит в Бастилии). Поначалу он был танцором в Опере, но так как у него ничего не получилось, он отбросил носимое им от рождения имя Бельмонте и взял имя Калиостро и назвался прусским полковником…»6 Бальзамо-Калиостро на поприще танцора не подвизался, но прусским полковником назывался, равно как и любил носить голубой полковничий мундир с красными обшлагами…
«Вопреки заявлениям самого Калиостро, — подчеркивал Гримм[9], — субъект сей родился в бедной семье, скорее всего в Неаполе, ибо не только акцент, но и построение фразы выдает в нем лаццарони. Наделенный бурными страстями, он присвоил себе титул и ринулся во все тяжкие, искушая судьбу. Жену свою он нашел в Венеции, на самом дне, куда ее привели скорее несчастья, нежели сластолюбие. Хрупкая, с пламенным взором, великолепно сложенная, с легкой походкой, она являла собой воплощение добродетели; ее порочные занятия не оставили на ее внешности ни следа, и, возможно, поэтому она с легкостью предавалась пороку, не переставая говорить о добродетели. Опасаясь не преуспеть, супруги не рискнули сразу отправиться в Париж, а поехали в Россию. Там двадцатилетняя графиня выдавала себя за почтенную даму, имеющую взрослого сына, и утверждала, что выглядит столь свежо и молодо исключительно благодаря “эликсиру молодости” своего супруга. После таких заявлений эликсир шел нарасхват. К чарам юной итальянки не остался равнодушен великий князь, фаворит русской императрицы. Не желая ссориться с властями, супруга Калиостро добилась аудиенции у императрицы и убедила ее в своем исключительном к ней почтении. Получив в подарок 20 000 рублей, она вместе с супругом отбыла из страны. Для самого Калиостро отъезд пришелся кстати, ибо он пообещал вылечить малолетнего ребенка знатного вельможи, но обещания не выполнил, ребенок умер, и граф подменил его другим, взяв тем не менее 5000 империалов в качестве платы за лечение. С трудом избежав скандала в Варшаве, граф прибыл в Страсбург, где занялся целительством, что вскоре вызвало обвинение в шарлатанстве, отчего ему пришлось покинуть город. Прибыв в Париж, Калиостро сначала купался в лучах страсбургской славы, а затем начал создавать ложу Египетского масонства, якобы восстанавливая древние мистерии Изиды и Анубиса. Жадные до всего нового и необычного парижане валом валили в Калиостровы ложи, число которых быстро достигло шестидесяти двух. А супруга графа организовала женскую ложу…» — сообщал Гримм в письме к Дидро7.
Порочащие Калиостро слухи собрал в своей брошюре и некий Саки[10], неприятный субъект, прибывший в Страсбург следом за Калиостро с намерением заработать на чужой славе. Сей Саки сообщал, что настоящее имя Калиостро — Тишио (
Первыми прошлым Калиостро заинтересовались французские власти во время процесса по делу об ожерелье. Данные, собранные по запросу в Палермо, совпали со сведениями, сообщенными из Палермо неким анонимом, отправившим в адрес парижской полиции два письма (от 22 июня и 2 ноября 1786 года), в которых сей аноним признавался в своем знакомстве с дядей Джузеппе, Антонио Браконьери, который и рассказал ему о юности племянника. 16 июля 1786-го полиция получила анонимное письмо из Лондона, в нем говорилось о пребывании в Англии проходимца Бальзамо, а также о том, что в 1772 году оный Бальзамо прибыл в Париж, а в январе 1773 года обратился с просьбой к тогдашнему начальнику полиции Сартину заключить его жену в исправительную тюрьму Сент-Пелажи — за то, что она якобы изменила ему с неким Дюплесси[12]. «Мадам Бальзамо арестовали и допросили. Отвечая на вопросы о своем происхождении, о своей жизни и о жизни мужа, она сообщила такие подробности, кои не позволяют сомневаться, что Жозеф Бальзамо является тем же самым лицом, кое с тех пор известно под именем Александра Калиостро»8. А так как подробности аноним явно взял из протокола допроса, есть основания полагать, что к письму этому французская полиция сама приложила руку. Но как бы то ни было, судебный процесс по делу об ожерелье подтолкнул к составлению подлинной биографии Калиостро-Бальзамо.
Первым составителем немифологической родословной Бальзамо стал палермский правовед, которому французское посольство поручило установить происхождение магистра, «имевшего дерзость перед лицом Франции — да и всего мира — распространять вздорные басни». Именно к нему и направился прибывший в апреле 1787-го на Сицилию Гёте, который в своем «Путешествии в Италию»9 описал знакомство с семьей «необычайного человека», по-прежнему проживавшей в Палермо. «Все жители Палермо сходились на том, что некий Джузеппе Бальзамо, уроженец их города, был опорочен и изгнан за разные бесчисленные проделки». Правда, «по вопросу о том, является ли он тем же лицом, что и граф Калиостро, мнения разделялись». Однако сам Гёте, похоже, таковых сомнений не разделял. В переписке с восторженным поклонником Калиостро Лафатером он позволял себе сомневаться в магическом даре магистра, а в пьесе «Великий Кофта» (1791) и вовсе представил графа мошенником. Впрочем, некоторые адепты Калиостро полагают обратное, считая, что так как Гёте был масоном, то своими сочинениями он намеренно уводил любопытствующих от истины…
«Италия без Сицилии не оставляет никакого образа: только здесь ключ ко всему целому», — писал Гёте, высадившись в Палермо и любуясь древними меловыми утесами Монте-Пеллегрино. Когда-то давно в одной из тамошних пещер нашли останки святой Розалии, и с тех пор ее считают покровительницей Палермо. Кто только не ступал на залитую солнцем и овеваемую знойным ветром землю Сицилии! Финикийцы, греки, карфагеняне, римляне, византийцы, арабы, норманны, анжуйцы, арагонцы, Бурбоны… В детстве Джузеппе созерцал приземистые соборы, украшенные с византийской роскошью, поражающие взор многоцветьем мрамора; часовни, восстановленные из обветшавших норманнских церквей, построенных на месте прежних мечетей, основанных на фундаментах римских храмов; дворцы в мавританском стиле, окруженные пышной растительностью… Изощренное, все в завитушках палермское барокко наводило на мысль об извилистых путях, коими приходится идти по жизни, если хочешь чего-нибудь достичь. В названиях улиц и кварталов звучали искаженные временем, но по-прежнему узнаваемые арабские слова; в церквях распевали католические молитвы; деревенские колдуны считались знатоками таинственных знаний, пришедших с Востока… «Крайний юг всегда порождает серьезность, замкнутость, чувство опасности. Силы природы не внушают дружеского доверия человеку в стране, где даже в январе едва переносимо действие прямых лучей солнца. Палермо мало чем напоминает Италию»10. С детства впитав в себя смешение образов, запахов и разноголосой речи, Джузеппе Бальзамо стал своеобразным воплощением духа своего родного города, наполнился гремучей смесью беззаботности и нахальства, жажды власти и богатства, расслабляющей лени и кипучей деятельности, заставлявшей графа Калиостро метаться по Европе в поисках денег, приключений и славы…
Джузеппе родился в квартале Альбергария, где селились в основном торговцы и ремесленники, в переулке Перчата (именуемом сегодня переулком Калиостро), зажатом между площадью Балларо[13] и Порта ди Кастро. На площади с утра до вечера бурлил рынок, источая дурманящие ароматы восточных пряностей и соблазняя гурманов мыслимыми и немыслимыми дарами земли и моря. Рядом проходила улица, где во времена Бальзамо, по словам Гёте, скапливалось «очень много соломы и пыли», ибо лавочники сметали от своих лавок мусор и отбросы на середину улицы, где они и сохли вперемешку с соломой, ожидая, когда их разнесет внезапно налетевший из Африки ветер. Несомненно, живое воображение юного Джузеппе уносило его далеко от этого пыльного квартала. Ведь Неаполитанское королевство, в состав которого в те времена входила Сицилия, насчитывало 140 князей, 780 маркизов и примерно 1500 герцогов и баронов»11. Знать чрезвычайно гордилась своими титулами, и хотя наличие родословной отнюдь не означало наличие состояния, дворяне дружно разделяли предрассудок, согласно которому обладатель титула получал право ничего не делать. А Джузеппе, если верить де Вентавону12, считал, что его отец Пьетро Бальзамо является наследником знаменитой династии византийских императоров Комнинов (бывших в 1204–1461 годах правителями Трапезунта). Следовательно, он тоже мог претендовать на корону… Впрочем, узнав, что одного из его предков звали Маттео Мартелло, Джузеппе немедленно возвел свой род к Карлу Мартеллу, великому королю (а точнее, майордому) из французской королевской династии Меровингов[14]. В сущности, какая разница: французские короли или византийские императоры? Главное — происхождение королевское…