Елена Морозова – Калиостро (страница 47)

И тут в Париж приехал кардинал Роган. Жанна нанесла ему визит, и вскоре супруги Ла Мотт перебрались в дом на улицу Сен-Жиль — поближе к кардинальскому дворцу. В своих мемуарах мадам де Ла Мотт писала, что именно кардинал уговорил ее обратиться к королеве, уверяя, что только та сможет помочь ей восстановить справедливость. По совету Рогана Жанна бросилась к ногам королевы. Ее величество выслушала просительницу и, проникнувшись состраданием, обещала добиться у короля признания ее принцессой Королевского дома. «А пока, — заявила королева, — мы станем встречаться тайно, вдали от любопытных глаз». На прощание Мария-Антуанетта вручила графине туго набитый кошелек…

Жанне не составило труда узнать, что с той минуты, когда Роган увидел юную дофину, мечтой всей его жизни стало добиться ее расположения. И мадам Ла Мотт принялась настойчиво намекать на свою крепнущую дружбу с королевой и готовность помирить свою державную подругу с кардиналом. Однажды из очередной поездки в Версаль она приехала в придворном экипаже и немедленно похвасталась его преосвященству, что ее величество, желая облегчить подруге дорогу домой, предложила ей воспользоваться королевской каретой. Каким образом Жанна сумела раздобыть сей экипаж, осталось загадкой. Наверное, помогло знакомство с мелкой сошкой.

В небольшом разношерстном обществе, постепенно сложившемся на улице Сен-Жиль, мадам де Ла Мотт сыпала громкими именами и пересказывала свежие придворные сплетни, утверждая, что узнала их из первых уст. Ей верили: Мария-Антуанетта создала в Версале свой собственный мирок со столицей в Малом Трианоне, куда допускались исключительно близкие королеве люди; даже королю приходилось испрашивать разрешения, чтобы посетить сей уголок. Потайные покои, известные только приближенным королевы, имелись и в Версальском дворце. Жанне нельзя было отказать ни в остроумии, ни в искусстве рассказчицы, а ее собственная история, такой, какой она ее преподносила, и вовсе походила на роман, так что никто не сомневался, что королева, пребывавшая в постоянной погоне за развлечениями, могла приблизить к себе особу, подобную графине де Ла Мотт. Алчных и беспардонных личностей, наделенных талантом развлекать и сорить деньгами, вокруг Марии-Антуанетты вращалось немало; например, ближайшая подруга графиня де Полиньяк со своим многочисленным семейством обходилась казне более чем в полмиллиона ливров в год. Поэтому кардинал не усомнился, что его любовница Ла Мотт стала наперсницей королевы. Все еще стройный, хотя и с первыми признаками полноты, видный, с приятным лицом, чистой кожей и юношеским румянцем, с прозрачными голубыми глазами, кроткий взор которых никак не вязался с всепоглощающим честолюбием, в свои пятьдесят лет кардинал продолжал пользоваться успехом у женщин и, видимо, искренне считал, что если он сумеет перебороть неприязнь королевы, то добиться ее расположения труда не составит.

К весне 1784 года Жанна, убедившая кардинала в своих доверительных отношениях с королевой, стала посредником в переписке между Марией-Антуанеттой и кардиналом. Уговорив Рогана отправить королеве покаянное письмо, она быстро доставила ему ответ — такой, о каком он мечтал. В письме, продиктованном мадам Ла Мотт и написанном рукой Рето де Виллета, от имени королевы сообщалось, что ее величество прощает кардиналу былые промахи. Письма посыпались дождем; но постепенно кардинал стал недоумевать, отчего, несмотря на благосклонность в письмах, встречая его в Версале, королева не только не подает виду, что он в фаворе, но даже не смотрит в его сторону. А так как Ла Мотт еще не удовлетворила свои аппетиты и от имени Марии-Антуанетты извлекала из кардинала лишь небольшие суммы — якобы для пожертвований, следовало срочно что-то придумать, дабы продолжать переписку. Большая игра впереди, и Жанна пока не знала, какой она будет, но что будет — знала точно. После непродолжительных размышлений графиня де Ла Мотт придумала и вместе с мужем и любовником осуществила постановку коротенькой сценки под названием «Свидание в версальском парке», вполне достойной пера Бомарше. Собственно, она и была навеяна той сценой из «Женитьбы Фигаро», где графиня Альмавива в костюме Розины отправляется на ночное свидание, чтобы уличить своего ветреного супруга.

Для исполнения роли королевы Никола де Ла Мотт в садах Пале-Рояля, завсегдатаем коих он являлся, нашел куртизанку по имени Николь Леге, лицом и фигурой отдаленно напоминавшую Марию-Антуанетту, а его супруга раздобыла для нее светлое платье в горошек (в нем королева изображена на одном из портретов кисти Луизы Виже-Лебрен). Примеряя платье на баронессу д’Олива[59], как она стала именовать Николь, Ла Мотт поняла, что свидание надо устраивать в плохо освещенном месте — принять баронессу Оливу за королеву мог только человек близорукий или слепой от любви. Кардинала причислили к последним. Николь объяснили, что некая знатная особа (по другой версии — сама королева) пожелала подшутить над одним вельможей; Николь предстоит вручить этому вельможе розу и письмо и в нужный момент произнести две фразы, предварительно заучив их наизусть. За участие в фарсе девице пообещали 15 тысяч ливров. Скажем сразу: мошенники заплатили только аванс (чуть больше пяти тысяч ливров — в пять приемов чеками и наличными), но этой суммы хватило, чтобы купить молчание Николь.

Утром 11 августа Жанна торжественно сообщила кардиналу, что королева готова прийти к нему на свидание, дабы все объяснить ему лично. «Полагаю, вы понимаете, что свидание тайное, — понизив голос до едва слышного шепота, произнесла она. — Приходите сегодня в полночь к калитке парка, той, что возле купальни Аполлона. Там вас будут ждать и проведут к королеве». Ла Мотт недаром выбрала это место: неподалеку располагалась роща Венеры, излюбленное место уединенных прогулок Марии-Антуанетты, куда не допускались даже стражники, охранявшие Трианон. Не веря собственному счастью, остаток дня кардинал провел перед зеркалом и в гардеробной.

Вечером чета Ла Мотт привезла дрожащую от страха баронессу д’Олива в Версаль, в комнатушку Жанны, и в течение нескольких часов одевала ее и причесывала, одновременно заставляя молодую женщину повторять две сакральные фразы: «Вы знаете, что это означает» и «Можете надеяться — прошлое будет забыто». Удивительно, но некоторые детали постановки наводят на мысль, что королева и в самом деле была в курсе готовящегося фарса. Например, зачем присваивать куртизанке титул, если с ней имели дело только Ла Мотт и ее муж, прекрасно знавшие всю ее подноготную? Не значит ли это, что ее представили (о ней сообщили) кому-то, для кого участие в спектакле особы сомнительного поведения было бы неприемлемо? Биограф Марии-Антуанетты Э. Левер подчеркивает, что на допросе Николь поведала, будто, ободряя ее, Ла Мотт сказала: «Постарайтесь как можно лучше справиться со своей ролью, ведь на вас будет смотреть сама королева». «И мы возвратились в Париж в придворной карете», — смущенно добавила куртизанка. В мае 1786 года, накануне вынесения приговора по «делу об ожерелье», в письме королевы к посланнику австрийского двора графу Мерси д’Аржанто появится загадочная фраза: «Не стану ничего говорить о деле [об ожерелье); барон [де Бретейль] изложит вам мои соображения, главное, чтобы разговор не зашел ни о свидании, ни о террасе; барон объяснит вам мои резоны». Ничего не доказывая, эта фраза вместе с тем содержит намек, что, возможно, о сцене в роще Венеры королева знала довольно много. Ведь если предположить, что Ла Мотт сумела войти в доверие к королеве, то, уверенная в ее неприязни к Рогану, авантюристка не стала бы действовать в интересах кардинала, а скорее приняла бы участие в спектакле, устроенном, чтобы посмеяться над ним².

Пока Роган в нахлобученной по самые уши шляпе вышагивал возле указанной калитки, супруги Ла Мотт, взяв под руки баронессу Оливу, вели ее в рощу Венеры. Взволнованная куртизанка спотыкалась и дрожала как осиновый лист. «Главное, вручите письмо и розу и скажите заученные вами фразы. Это займет не более пяти минут, и я немедленно уведу вас», — успокаивала ее Ла Мотт. Она надеялась привести девицу раньше, чем в сопровождении Ретоде Виллета прибудет кардинал. Ровно в полночь закутанный в плащ Рето подошел к Рогану и знаком пригласил следовать за ним. Кардинал так волновался, что, когда среди деревьев показался знакомый силуэт, позабыв об осторожности, бросился вперед и, упав перед воздушным созданием на колени, принялся целовать подол платья. Прижимая к губам тонкий муслин, он чувствовал, как трепещет скрытое под ним тело… С трудом подавив желание обнять давно любимую им женщину, он поднял голову и услышал сдавленный шепот: «Можете надеяться… прошлое будет забыто». Кардинал рванулся, но тут из-за кустов раздался тревожный шепот: «Мадам, скорее, сюда идут граф и графиня д’Артуа!» «Королева» неловким движением протянула кардиналу розу, и тот, одной рукой прижимая подарок к сердцу, другой перехватил руку «ее величества» и запечатлел на ней пылкий поцелуй. Выскочившая из-за кустов графиня де Ла Мотт стремительно набросила на «королеву» темную накидку и повлекла ее прочь. И хотя баронесса д’Олива неважно сыграла свою роль, позабыв половину текста и не передав письмо, кардинал был на вершине счастья. Проводивший его до кареты Рето де Виллет сказал потом Жанне, что лицо Рогана сияло, словно луна в полнолуние.