Елена Михалёва – Бисквит королевы Виктории (страница 2)

Но как тут было не обрадоваться? Если бы на месте Бломберга и вправду оказался их суровый учитель химии, Пётр Семёнович Ермолаев, он бы задал в наказание двойное домашнее задание, а после замучил контрольными работами. Ничуть не лучше стала бы и жалоба Maman, то есть начальнице Смольного института светлейшей княжне Елене Александровне Ливен, которую воспитанницы боялись и боготворили. Тут уж вовсе стыда не оберёшься. Не говоря уже об инспектрисе мадам Фурнье, особенно строго следившей за порядком. Её даже другие учителя остерегались.

Девушки миновали длинный, тускло освещённый коридор, совершенно сумрачный из-за пасмурной погоды. Там весь класс немного задержался, чтобы дождаться Марину. Быстрова нагнала их, вид при этом имела несколько растерянный и утомлённый. Одноклассницы тотчас обступили её тесной белой стайкой.

– Оскар Генрихович вас помиловал? – с нетерпением спросила Анна Шагарова.

– Да, но грозился много спрашивать меня всю будущую неделю, – горячо и с облегчением прошептала Марина.

– Миленький, добренький Оскар Генрихович, – весело защебетала младшая сестра Анны Наденька, которая пошла учиться вместе со старшей Шагаровой в один год, не выдержав разлуки.

Она едва не захлопала в ладоши, восторгаясь великодушием немца, но Варя поймала её за руку и негромко шикнула, потому как внизу лестницы показалась их классная дама.

Марья Андреевна Ирецкая поднималась по ступеням в явной спешке. Наставница хмурилась и поджимала тонкие губы, будто пребывала в дурном расположении духа. В такие моменты она всегда напоминала Варе сердитую сову с большими оливковыми глазами и маленьким, слегка загнутым, подобно миниатюрному клюву, носом. Небольшой рост, убранные в пучок седеющие волосы и форменное серо-синее платье лишь усиливали это впечатление. Со стороны Ирецкая всегда казалась слегка недовольной и чересчур требовательной. Однако воспитанницы знали, что их Марья Андреевна – человек предельно терпеливый и любящий. Стоило наставнице завидеть свой класс, как выражение её лица переменилось.

– Дамы, урока словесности не будет, – без долгих вступлений объявила она. – У Артура Альбертовича сильнейшая мигрень. Ступайте в класс рукоделия и помогите младшим девочкам. А после пойдём с вами на прогулку.

– Марья Андреевна, на улице дож-ж-ж-жик, – жалобно протянула Эмилия.

– Возьмёте зонты. Ничего страшного. Там просто крапивка, – невозмутимо ответила Ирецкая, которая словом «крапивка» называла лёгкую морось, а затем жестом поторопила девушек проходить. – Не толпитесь на лестнице. Ступайте на рукоделие.

Воспитанницы послушно построились парами и направились в нужную комнату под придирчивым взглядом Марьи Андреевны. Казалось, что она оценила всех прошедших мимо девушек, насколько ровна их осанка и опрятны платья, фартуки и косы. Никаких замечаний не прозвучало.

Шитьё и всякого рода изящные работы входили в число обязательных занятий в Смольном. Считалось, что образованная благовоспитанная девица должна снабжать себя сама, а в случае необходимости и заработать на жизнь честным трудом. Разумеется, для богатых дворянок рукоделие представляло собой лишь благопристойный досуг, но для девушек попроще подобные навыки порой были действительно необходимы.

Девочек приучали к труду с самого поступления, невзирая на их положение в обществе. Воспитанницы младших классов учились штопать, вязали чулки и шили бельё, старшие же осваивали сложные техники вышивания и могли сшить себе пристойное платье. Готовые вещи можно было отдать на благотворительность или же продать, а вырученные деньги пустить на покупку новых принадлежностей и материалов для рукоделия или отложить на будущее. К выпуску каждая смолянка не только имела комплект собственноручно изготовленных вещей, но и забирала с собой все сделанные на уроках выкройки и чертежи.

Порой наставницы жаловались на урезанное снабжение и нехватку внутренних средств института для покупки особо дорогих материалов, но тем не менее в классах было всё необходимое: у окон стояли большие пяльцы, на столах стопками лежали вышивки и бельё, а в специальных комодах хранились нитки, пуговицы, сантиметры, линейки, пряжа, вязальные крючки, спицы и прочее. Имелись даже манекены для примерки. К старшим классам смолянки знали в этой комнате содержимое каждого ящичка, потому как проводили здесь уйму времени.

Свободные часы после учёбы, досуг по субботам, когда в расписании стояло всего два урока, или в случае внезапных отмен занятий называли вакациями. Такие вакации принято было проводить именно за рукоделием, в том числе за ремонтом белья.

В кабинете уже вовсю трудились младшие девочки в коричневых платьях. За цвет формы, соответствующий возрасту и классу, смолянок так и прозвали: «кофейные», «голубые» и «белые». Эти прозвища прочно закрепились за девушками с самого основания Смольного. Даже когда старшеклассницы надевали зелёные платья, их всё равно звали «белыми» смолянками.

Старших девушек по праву считали наиболее ответственными и сходными с идеалом, ведь близился их выпуск, когда самые лучшие ученицы могли получить особый знак отличия – «шифр». Золотую букву «Е» на расшитом белоснежном банте. Эта награда не просто выделяла отличниц, но позволяла девушкам стать фрейлиной самой Императрицы.

Но до столь высокой почести нужно было дорасти и пройти «кофейные» и «голубые» классы, которые плохо уживались между собой. Однако если «голубые» могли конфликтовать даже с учителями, то младшие девочки уважали и побаивались старших наставниц и просто обожали «белых», которым старались всячески подражать. Поэтому появление Вари и её одноклассниц в кабинете рукоделия несказанно обрадовало «кофейных» девочек и их наставницу, Дарью Сергеевну Груздеву. Последней пришлось приложить усилия, чтобы унять повскакивавших с мест воспитанниц.

Старшие споро распределили задания. Кто-то взялся за собственные незаконченные работы, кто-то стал помогать младшим, а кто-то приступил к починке белья. По иронии классная дама «кофейных» попросила Быстрову почитать девочкам вслух за работой. К счастью, приготовленная книга была на французском, и Марина с радостью согласилась.

Варя подумывала повязать в уголке, но к ней подошла Катенька Челищева и, краснея, робко прошептала:

– Варвара Николаевна, вы не могли бы объяснить мне схему, никак в толк не возьму, что к чему. Madame уже сердится на меня.

– Разумеется, mon ange[4], – Воронцова ласково улыбнулась девочке, откладывая собственное вязание в сторону. – Несите всё сюда. Сейчас разберёмся в два счёта.

Маленькую, тихую Екатерину Михайловну Челищеву старшие смолянки очень любили. Они с теплотой звали её Кэти и всячески опекали. Девочка была воспитанной и весьма способной к иностранным языкам. Она стеснялась чужих, не любила шумных компаний, а в классе не имела ни врагов, ни близкой подруги. Вероятно, потому что Катенька была фактически сиротой. Маму она потеряла за год до поступления в институт, а отец служил где-то за границей с самого рождения девочки. Говорили, что он забыл о дочери, а то и вовсе умер на чужбине. Длинные летние каникулы Кэти проводила у кого-нибудь из подруг покойной матери, а всё прочее время оставалась при институте. Старшие смолянки без всяких напоминаний присматривали за этим милым ребёнком с большими голубыми глазами и ангельским личиком. Сама же Кэти более всех тянулась именно к Варе, которая охотно помогала девочке с учёбой.

Челищева с детской прямолинейностью расспрашивала более взрослую подругу обо всём на свете, а с особым любопытством – о братьях и сестре Варвары. Кэти смущённо признавалась, что даже немного завидует, потому как у самой никого нет. Вот и теперь, едва девушки устроились за небольшим столиком под лампой, Челищева вкрадчиво прошептала:

– Как поживает ваше уважаемое семейство, Варвара Николаевна?

Варя разложила схему вязания и пришла к выводу, что перед ней варежки с замысловатым узором в виде ветвистой ёлочки. Кэти могла бы разобраться при желании и самостоятельно, но, вероятно, просто искала её компании.

В классе стоял лёгкий шум. Стучали спицы, и шелестели ткани. Смолянки время от времени переговаривались за работой. Вдобавок Марина Быстрова читала довольно громко, а они вдвоём сидели дальше всех в уголке, поэтому вряд ли классная дама заметила бы их общение на посторонние темы.

– Все здоровы, благодарю вас, – негромко ответила Варя. Она придвинулась к Кэти поближе, села так, чтобы сидеть к классу вполоборота, а плечом закрывать девочку. – Папенька занят на службе в министерстве, ни минутки свободной у него нет. А вот матушка навещает меня по выходным.

– А что же ваша старшая сестра, Настенька? – робко полюбопытствовала Челищева, распуская свою неудавшуюся попытку, в которой едва можно было признать зелёную варежку. – Не в положении ли ещё? Ах, простите мою нескромность, но мне нестерпимо хочется знать, когда же вы станете тётей, душечка моя Варвара Николаевна. Ваша Настенька такая красавица. Я уверена, что детки у них с Андреем Львовичем будут сущие ангелы.

Варя с трудом сдержала улыбку. А Кэти, заметив её лёгкое замешательство, снова густо покраснела.

– Извините, если вмешиваюсь в личное, – девочка опустила глаза на спутанную пряжу.