Елена «Ловец» Залесская – Зеленые мили (страница 4)
Море потом часто мне снилось. Ласковый, холодный декабрьский Азов.
Солнце, запутавшееся в тихой ряби воды. Хруст галечного пляжа. Соль на губах. Шезлонг, сколоченный морпехами из оружейных ящиков.
Однажды я разозлилась на них. Так, что от предательских спазмов стало тяжело дышать. Знала – еще секунда, и я начну рыдать огромными глупыми слезами от бессилия, и эту безобразную истерику будет уже ничем не остановить. Бить было некого, и я выбрала бежать. В секунду вылетела из нашей «виллы», схватит по пути куртку и сунув ноги в резиновые сапоги. Прямо в глухую густую темноту зимнего блэкаута. За эти дни дорогу было уже не обязательно видеть. На пляже с помощью фонарика в айфоне нашла шезлонг и села. Слезы душили, но еще больше мук причиняла тонкая, неуловимая и еще до конца не оформившаяся мысль: а вдруг? Вдруг… Дальше я себе просто запрещала думать.
За полчаса до этого позвонил Двина.
– А ты давно общалась с нашим другом?
Речь могла идти только про Аида. Других общих друзей у нас с Двиной не было.
Был четверг. Я гнала от себя любые мысли, кроме спасительной – про полное отсутствие связи в Рубежном.
– В субботу.
– Ты сидишь? Ты сядь…
Остальное доносилось сквозь вату.
– Жив! Да жив, говорю, все нормально. Ранен просто…
Я поняла, что умоляюще смотрю на своих друзей, когда Вал крякнул и взялся за телефон.
– Але, брат? Здорово. У тебя были вроде завязки в госпиталях? Да? Такой-то… Посмотри. Среди тяжелых.
Вата, вата… обморок где-то рядом. Кто из них троих подсунул мне воду или это был коньяк?
Ожидание тянулось липко и душно. Телефон замигал.
– Нет? Отлично. Спасибо, дорогой, – и следом уже мне:
– Нет его в списках тяжелых и двухсотых. Значит, легкая-средняя, в полевом перевяжется и полежит. Но. Я тебе так скажу. Если после он снова вернется на войну, он с нее не уйдет уже никогда. Будь готова. И я бы тебе рекомендовал хорошо, очень хорошо подумать.
Слова доходят не сразу. Вернется – это как? Конечно же, он вернется на войну. Куда еще может вернуться воин? Поле пахать? Мы никогда, за все немалые годы дружбы, не обсуждали личную жизнь друг друга. Я знала, что у одного есть сын от первого брака и вроде бы даже девушка, а у другого – никого. В него влюблялись с первого взгляда продавщицы в ЦУМе и женщины в мехах за соседним столиком, но он выбрал войну и затворничество как стиль жизни. Поэтому, когда Грин вдруг заговорил, я обалдела:
– Он прав. Получайте страховку и бегите отсюда подальше.
Я все еще не могла понять, о чем мы все-таки говорим.
– Зачем? Вы же воюете всю жизнь… Это такая же работа, как любая другая.
– Мы – другое дело, – вставляет Вал.
– Да ладно? – начинаю закипать.
– Найди нормального, – Грин повышает голос, – у которого нет войны в башке, и валите подальше, пока все это не закончится.
И тут крышку с кастрюльки в моей голове сносит мощным паровым ударом.
– Нормального, говоришь?! Да какое ты имеешь право мне давать советы?!
– А такое, что я тебя все эти годы от этого дерьма ограждал! А ты в самую гущу вляпалась!
– ТЫ?! Ограждал – меня?!
– Я.
– Я ТЕБЯ ПРОСИЛА?! Кто вообще дал тебе право решать за всех?! Кто дал тебе право решить тогда все за меня?! Если бы не ты, этого всего вообще могло бы не быть!
Дерево импровизированного шезлонга уже отдало тепло и впитывает ночную сырость. На часах то ли 8, то ли 9 вечера, темно – глаз выколи. Сползаю по шершавой поверхности. Небо в серебре звезд. Нахожу Большую Медведицу.
Не помню, в какой момент я поняла, что «нормальные» просто не имели шансов мне даже понравиться. Возможно, дорогостоящие психоаналитики докопались бы до мечты стать военкором или до стажировок в «Криминальной хронике». А может, я сама рассказала бы им про одну странную встречу, мне потом сказали, что это был реальный экстрасенс. Не из битвы и телевизора. И он сообщил мне еще в 2019-м, что будет война и я найду на ней все. И поменяю чей-то план, встав «между ними и смертью».
А теперь я сижу на шезлонге и разговариваю с отцом. Медведица подмигивает. Все будет хорошо. Я знаю. План уже поменялся, я уже стою.
– Грин сказал, ты, скорее всего, тут.
– И?
– Обратно пойдем. Тут мины везде.
– Но вы же такие. Он сам такой. Почему?
– Не знаю, Ленк. Я его таким никогда не видел.
Кавказ, молодой мальчишка чуть за 30, которого я впервые увидела здесь, третий в компании моих «суперспешлов», явно чувствует себя не в своей тарелке. Вал как мудрый слон – все видел, все знает. А тут мы парнишку вовлекли практически в семейную драму. Есть от чего обалдеть.
Возвращаемся. Медведица вдруг вспыхивает. И я все понимаю.
Граната
Утром собрались на полигон. Я еще не привыкла к тактическим брюкам, поэтому оделась как наделось – куда-то закатала брючины, подумала, выпустила над резиновыми полуботинками. Все берцы в доме оказались безнадежно велики.
День пасмурный, промозглый. Я не успеваю привыкнуть к тому, что погода здесь как ветреная красавица: день как апрель, а другой – как ноябрь.
О том, что на дворе зима, напоминает только календарь. Парней жду на улице. Воздух такой, что его хочется резать ножом и намазывать на теплый хлеб.
Выходят.
Грин скептически смотрит на меня.
– Что ты там наворотила со штанами?
– Ничего. Надела и пошла.
– Чучундра. Они застегиваются вокруг ботинок.
– Это не ботинки.
– Затяни, говорю.
На этих словах, видимо разочаровавшись в моих умственных способностях, он садится и затягивает мои брюки вокруг голенищ. Становится теплее и как-то удобнее.
– Постарайся сегодня никого не пристрелить.
Надуваюсь, как жаба, и пакуюсь в машину.
На полигоне людно. Копают. Наш друг, командир, ходит от одного окопа к другому и терпеливо каждому объясняет, почему его уже убили.
– Ты что тут накопал? Кроту пентхаус?
– Командир, лопатка тупая.