Елена Ликина – Окаяныш (страница 1)
Елена Ликина
Окаяныш
Глава 1
– А можа не надо тебе сюда? – сквозь мерный шум леса пробивается шёпоток деда. – Не пожалела бы после. Только черту переступишь – так всё!
– Какую черту? – Мила отчаянным усилием продирает глаза и зевает.
Лохматый серый хвост мельтешит почти перед самым носом, тощий волчара торопится, прытко бежит по просеке, мышцы на задубевшей коже спины вздуваются буграми от усилий.
Откуда здесь взялся волк? Почему у него человечья спина? И тело?! Тело – человечье??
Повозку резко встряхивает на ухабе, и сонная одурь слегка отступает.
Голова будто отлита из чугуна, и дятлом долбится под черепом боль.
Застонав, Мила прячет лицо в ладонях, трёт с силой, пытаясь сбросить липкую морочь и, снова взглянув, облегчённо вздыхает.
Нет никакого волка. Только лошадка в серых яблоках неспешно тянет вперёд телегу, да дед-возница сильнее кутается в овчину, дымит вонючим самосадом. Кряхтит.
– Не передумала, птушачка? – не поворачиваясь на Милу, спрашивает дед. И добавляет, не дождавшись ответа. – Скоро тебе слезать. Вишь, сосенку-кривулю? От неё и пойдёшь. На пригорку взберёшься, а там уже и Рубяжы.
– Долго… идти? – Мила снова зевает. Картинка начинает расплываться, являя взору уже знакомого волка.
Мила хочет показать на него деду, хочет спросить про эту странность, но от нового сильного толчка заваливается на бок и соскальзывает с телеги…
– Милушка! Ми-ла! Да ты никак спишь! – баба Жоля склонилась низко-низко, обдав Милу запахом сдобы и пересушенных под солнцем трав. – Умаялась, бедная. Ты в дом поди. Приляжь. Я печеного принесла, густянку оставила. Всё свежее, сытное. Поди поешь. А после – приляжь. Усталость и пройдёт.
– Что-то я расклеилась… – Мила не сразу смогла переключиться ото сна к реальности, и только через пару секунд сообразила, что так и сидит на старом бревне, приваленном к стволу раскидистой, улепленной незрелыми ещё плодами, яблони.
– Ну, то понятно. Цельный день в дороге любого вымотает. Ты, давай-ка, проходь в дом. Шчас поешь-попьешь, и полегчает.
– Спасибо. Наверное, мне и правда нужно поесть… – Мила послушно побрела сквозь густую поросль ромашек и мяты к покосившемуся крылечку.
В сумерках запущенный сад изменился, деревья сделались будто больше и шире, сладко и нежно пахли розы. Редкие огоньки светляков мелькали среди травы, и кто-то выводил за деревней бесконечно повторяющуюся длинную монотонную трель «зип-зип-зип-зип-зип…»
Мила толкнула рассохшуюся дверь, вошла в низенькие прохладные сени. Запах старья снова ударил в нос – баба Жоля хоть и приглядывала за домом, но ни уборкой, ни проветриванием себя не утруждала.
Комната в доме была только одна – с настоящей печью и порядком расшатавшейся мебелью. Старенький сервант у стены, стол, пара стульев, грубо сколоченная лавка. На полу выстроились плотно перевязанные бечевой коробки, несколько прикрытых тряпками корзин и деревянная бадейка без дна. Стараясь ни обо что из них не запнуться, Мила направилась к столу, а бабка щёлкнула выключателем на стене, оживив свисающую с потолка тускловатую лампочку без плафона.
– Сядай сюда. – громыхнула стулом и смахнула полотенчико с широкой расписанной петухами тарелки.
На тарелке по кругу пристроены были пышные золотистые пирожки, а по центру помещался простой кувшин, запотевший от холода. – Вот. Пироги с капустой, как ты любишь. Густянку передержала немного, её ложкой черпай. Я к себе пойду, а ты запрись. Да окна не отворяй в ночь. Шчас поешь и спать ложись. Утром поговорим.
– Откуда вы знаете, что я люблю с капустой? – хотела спросить Мила, но засмотрелась на полустёртую от времени надпись на столешнице. На самом углу криво и косо выцарапано было «окаяныш», и перед глазами вдруг возникла другая картинка: лопоухий Лёшка, вывалив от усердия язык, чиркает по столу длинным гвоздём, то и дело поглядывая на бабушку. Альвина Людвиговна – баба Аля, помешивает что-то в кастрюльке на печи и не сразу замечает этот акт вандализма, а когда замахивается на внука полотенцем, тот с хохотом выскакивает за дверь.
– Ах, окаяныш! Да чтоб у тебя руки поотсыхали! – беззлобно причитает ему вслед баба Аля. – Что ж ты не остановила его, Милушка! Он, нехристь, так всю мебель попортит!..
Опять! Третий раз за сегодня! Непонятно откуда взявшиеся воспоминания! И баба Жоля, встретившая её как старую знакомую! И яблоня, на стволе которой под отошедшей корой выцарапано, совсем как здесь, едва различимое «Мила».
– Милушка! Да что с тобой? – баба Жоля смотрела с беспокойством. – Об чём задумалась? Или увидала что-то не то?
– Нет… всё нормально. – Мила заставила себя улыбнуться. – Спасибо вам! Я поем и лягу.
– Я бельё свежее постелила, можешь не привередничать. И матрац протряхивала, и на солнушке сушила. Уж третье лето так делаю, обещанное держу.
Она постояла ещё немного, и, поправив выбившиеся из-под платка прядки, наконец-то вышла. Тихо скрипнула дверь, простонали продавленные ступеньки, и Мила осталась одна среди тишины и уныния давно покинутого хозяевами дома.
Устало опустившись на стул, она разломила напополам пушистый пирожок, вдохнула аромат сдобы и пряностей. Начинка оказалась вкуснейшая – хорошо прожаренная с луком и томатной пастой капуста была щедро сдобрена перцем. Тесто тоже не подвело – чуть сладковатое, пропечённое, слабо отдающее тмином и розмарином. Поворошив ложкой густянку, Мила подцепила кусок и зажмурилась, ощутив на языке давно позабытую сливочную кислинку. Хотя – почему позабытую? Ей никогда не доводилось раньше пробовать йогурт, сделанный на сквашенном кипяченом молоке.
Стоп! Баба Жоля не говорила, что это йогурт! И уж тем более не расписывала рецепт! Откуда же тогда у неё в голове эти знания?
Аппетит сразу угас. Мила отодвинула кувшин, ещё немного поковыряла начинку у пирожка, а потом снова провела пальцем по вырезанным буквам, повторяя тихонечко странное резковатое словечко.
Окаяныш. О-ка-я-ныш.
И в голове тут же закружили смутные, но такие знакомые воспоминания.
Она, совсем маленькая, прячется за стволом яблони, а Лёшка смешно бегает вокруг на четвереньках, припадая к земле и взлаивая словно разыгравшийся щенок. Уши торчат лопухами, дыбится хохолок волос надо лбом и рыжие глаза почти теряются среди коричневых крапушек веснушек.
– А ну, домой, окаяныш! – кричит от крыльца баба Аля. – И ты иди с ним, Милушка, я «дамские пальчики» испекла.
Она щурится на солнце, смотрит из-под руки, и когда Лёшка подбегает поближе, заключает его в объятия и принимается целовать. Тот отбивается, мычит, а потом замирает и только легонько продолжает подрагивать спиной под заношенной старенькой майкой.
– Ох, ты ж, горе моё! – неожиданно всхлипывает бабка и утыкается внуку в нагретую солнцем макушку.
Мила выныривает из-за ствола, бежит к ним по траве через сад. Во рту разливается сладко-ванильный вкус любимого печенья. Рассыпчатые, воздушные, с горкой сахарных крупинок по верху, «дамские пальчики» Альвины Людвиговны представляются шедевром кулинарного искусства. Больше ей никогда не доведётся пробовать такую вкусноту…
– Нет! – собственный голос выдернул Милу из глубины воспоминаний. – Хватит с меня загадок! Довольно!
Обхватив голову руками, она замерла, пытаясь унять разрастающуюся тревогу. Странности нанизывались друг на друга как бусы на нитку, но у неё не осталось сил, чтобы их разгадывать.
В тишине было слышно, как колотится сердце, и где-то далеко у леса ему вторит непрекращающееся «зип-зип-зип-зип-зип…»
Духота стояла нестерпимая, и Мила рванулась к окну, потянула хлипкую деревянную раму, не сразу сообразив откинуть задвижку.
С треском окно распахнулось, в комнату потянулись ночная прохлада и свежесть. Сладкий аромат роз, запахи близкой реки и прогретых за день сосен немного успокоили и снова перенесли в детство.
Ногам сделалось горячо, доски пола превратились… в речной песок.
Впереди на воде заскользила сияющая дорожка, и чей-то голос рядом проговорил негромко: «Сегодня ночь Солнцестояния, будут костры и танцы! Будут пускать венки по реке!»
Мила знала, что так поступают каждый год. Это традиция. Потом, после того как парни выловят венки из воды и вернут хозяйкам, их следует повесить возле домов – как символ, как знак. А старые венки обязательно сжечь, и пепел ссыпать в реку.
– Когда-нибудь и ты сплетёшь такой венок. Непременно сплетёшь. – шепчет голос, и Мила хочет повернуться к говорившему, хочет взглянуть на него, но шея не подчиняется ей, делается как деревянная…
Вынырнув из очередных воспоминаний, Мила обнаружила себя почти по пояс высунувшейся из окна. Что же с ней происходит? Ещё чуть-чуть и она запросто вывалилась во двор!
Здесь было невысоко, лишь буйно разрослись среди травы высокие разноцветные мальвы и где-то на земле шевелились и тихо ползали жабы.
Как же она боялась их в детстве! Бородавчатых, неповоротливых, грузных. И всё равно постоянно искала в саду…
Темнота стояла кромешная. Фонари не горели. Луна затерялась среди туч, и в отдалении над лесом тихо погромыхивало, подгоняя дождь.
В деревне давно спали. Только из её окна падал на землю одиноким пятном яркий жёлтый прямоугольник. Мила спохватилась, что сама торчит в проёме словно в телевизоре и поспешила затворить створки.
Занавески к окну не прилагались. Нужно было срочно вырубить свет. Но едва Мила двинулась в сторону выключателя, как лампочка мигнула и погасла.