Елена Лазарева – Мятежные ангелы (страница 5)

Я пришёл в себя от неприятного ощущения. Было холодно, что и неудивительно, поскольку с меня стащили одеяло. Чьи-то руки бесцеремонно шарили по моему обнажённому телу. Пальцы были толстые, мозолистые – они неприятно царапали кожу.

– Смотри, какое тело – а ведь он постарше нас с тобой будет, – услышал я хрипловатый женский голос. – Какие мускулы! А кожа – нежная, как у младенца… И волосы – чистый тебе шёлк!

– Любуйся, пока без сознания, – отозвался второй голос, более высокий, с насмешливыми нотками.

– Да, такой красавчик в нашу с тобой сторону и не глянул бы, – грубые пальцы продолжали ощупывать моё тело. – Смотри-ка, у него и там всё в порядке – а говорят, у азиатских мужиков с этим слабовато…

К горлу подкатила тошнота – казалось, меня сейчас вырвет, однако этого не произошло. Я всегда болезненно реагировал на прикосновения посторонних людей, но сейчас у меня не было возможности защитить себя. Моё тело не могло даже сжаться. Сейчас со мной можно было делать всё, что угодно – трогать, разглядывать. Голый и беспомощный, я казался себе самым жалким существом в мире. Ощущение абсолютного бессилия обрушилось ледяной волной – как будто меня окатили холодной водой. Кажется, я всё-таки вздрогнул.

– Прекрати лапать пациента – нам не за это деньги платят, – вмешалась вторая медсестра или санитарка – кем там были эти женщины. – Наверное, ему холодно. И вряд ли приятно.

Отстранив коллегу, она быстрыми, ловкими движениями произвела над моим телом все необходимые манипуляции, не причинив беспокойства, и заботливо укрыла одеялом.

– Уже и потрогать нельзя, – обиженно сказала первая. – Придёт в себя – будет смотреть на тебя как на дерьмо, вот увидишь. Знаем мы этих богатеньких…

– Этот не будет, – уверенно возразила моя спасительница. – В интернете о нём отзываются как о достойном человеке. Поклонники и коллеги желают ему скорейшего выздоровления. Пишут, что он очень скромный, не был замешан ни в каких скандалах и занимался благотворительностью, но так, что об этом стало известно только сейчас – да и то, случайно.

– Прямо не человек, а какой-то ангел, – фыркнула нахальная особа. – Но хорош – ничего не скажешь. Пускай выздоравливает. Мужиков сейчас мало, а красивых – и того меньше.

– Пойдём, нас ждут ещё несколько красавцев, – прервала её рассуждения вторая медсестра. Первая с сожалением вздохнула, и обе женщины покинули мою палату.

При слове «ангел» у меня кольнуло в сердце. Я ждал, когда же он придёт, но его всё не было. А придёт ли вообще – или мне суждено будет покинуть этот мир, даже не услышав голос того, кого я считал самым близким другом?

В подростковый возраст мы вступили отчаянными, бесстрашными и полными надежд. Я, подобно большинству восточных парней, рано оформился, из «милого детёныша», как называла меня мать Ангела, превратившись сразу в юношу. На фоне меня мой друг казался почти ребёнком – даже в чертах его лица долго сохранялось что-то детское. Мне все говорили, что я выгляжу слишком взрослым, и это немного смущало.

– Мне бы твои мускулы… – с завистью говорил Ангел. – С такими можно даже быть похожим на девчонку, как ты.

Многие подтрунивали над моей наружностью, говорили, что я похож на азиатскую штангистку. Меня это не задевало. Разглядывая своё отражение в зеркале, я неизменно оставался доволен увиденным. Наверное, это было нетипично для парней моего возраста, но моя внешность казалась мне почти идеальной, за исключением едва заметного косоглазия, и я искренне благодарил Бога за то, что он создал меня именно таким. В меня были влюблены почти все окрестные девчонки, и мой небольшой изъян им даже нравился. Правда отец, когда был не в духе, называл меня «дьявольским отродьем» и грозился избить ремнём, если я не перестану косо на него смотреть. Я даже чёлку специально отрастил подлиннее. Но мои юные приятельницы, кажется, не усматривали в моём взгляде ничего «дьявольского». Ежедневно родители извлекали из нашего почтового ящика какие-то любовные письма и упрекали меня в распущенности – совершенно беспочвенно. На тот момент меня интересовала только музыка. И ещё немного самбо, которым я увлёкся с подачи отца. Подозреваю, он полагал, что этот вид спорта сделает меня «более мужественным».

– Что эти бабы в тебе находят? – недоумевал отец. – Чёлку отрастил – глаз не видно, сзади какой-то хвост висит, как у коня. Кто тебя с такой гривой в приличный оркестр возьмёт?

– С какой гривой? Ты же, вроде, о хвосте говорил?

– Нет, вы только поглядите на него – он ещё и хамит! Не ребёнок, а Божья кара!

В вашем случае – скорее уж, Божье благословение. Теперь вам есть, чем похвастаться в церкви перед другими прихожанами – вот, мол, какой образцовый грешник у нас растёт. Можно истово молиться напоказ, чтобы Господь направил меня на путь истинный – на зависть соседям. Наслаждаться сознанием собственной исключительности, раз уж нет более благовидного повода.

– Думаю, в оркестр его всё-таки возьмут, – возразила мать, большой знаток бульварной прессы и всевозможных телешоу. – Времена сейчас другие – так на него даже быстрее обратят внимание.

Молодец, сама придумала мне оправдание, сама в него поверила. Не родители, а золото. Если бы ещё побольше молчали – вообще цены бы не было. В школе от меня давно уже отстали. Учился я хорошо – педагогическому составу этого оказалось вполне достаточно, чтобы смириться и с чёлкой, и с хвостом. Они даже готовы были закрывать глаза на мои узкие штаны – по последней моде. Я сам их ушивал, не обращая внимания на угрозы со стороны родителей гореть в аду – знал бы Всевышний, как по-хозяйски какие-то смертные распоряжаются его преисподней! Ангел тоже мечтал о таких, но стыдился своих ног, которые считал слишком тощими. Он часами торчал в тренажёрном зале, ежедневно обмерял свои бицепсы и прочие мышцы – и жутко злился, что они не росли. Я же всячески старался развивать в себе гибкость. Именно это казалось мне самым ценным качеством – гораздо ценнее силы. Гибкость и умение владеть собой. Своим телом, разумом и эмоциями. Я много работал в этом направлении – возможно, поэтому казался сверстникам странным: слишком серьёзным и нелюдимым. Хотя в школе и по всей округе меня уважали – не за умение драться, а за наличие собственного кодекса чести, которому я строго следовал. А ещё – за то, что я много читал и всегда мог рассказать что-то интересное. Это только кажется, что среди мальчишек наиболее авторитетным становится тот, кто сильнее физически. Парней, которые могли набить морду любому, в нашем районе было много. Но ко мне сверстников влекло совершенно другое: я всегда готов был поделиться с ними своими знаниями об окружающем мире, размышлениями о жизни – и никто надо мной не смеялся. Напротив, порой даже обращались за советами.

При этом у Ангела отношения с ребятами не складывались. Даже те, кто уважал меня, продолжали его лупить, иногда извиняясь: прости, Малыш – ничего лишнего. Они знали, что я буду защищать друга, не держали на меня за это зла, но своего отношения к нему не меняли. Долгие годы я бился над разгадкой данного явления – а ответа так и не нашёл. Полагаю, что физическая слабость, которой так стыдился Ангел, не была причиной агрессии, которую он возбуждал в моих приятелях. Попадались ребята и послабее него – но их охотно принимали в свою компанию.

Разглядывая свои подростковые фото, я вижу красивого мускулистого юношу с серьёзным, немного печальным взглядом, который, несмотря на яркую внешность, если присмотреться, выглядит скорее застенчивым, чем дерзким. Рядом неизменно оказывался Ангел – тоненький, немного нескладный, с широко распахнутыми прозрачными глазами. Тогда он смотрел на меня с восторгом – особенно, если кто-то из ребят рассказывал о моих спортивных успехах.

– Ты подаёшь большие надежды, – однажды заявил мне мой наставник. – У тебя правильное мировоззрение и настрой, что в спорте не менее важно, чем хорошие физические данные.

– Не так – на меня эти надежды зачем-то возлагают, – возразил я. – Лично я никому ничего не обещал.

– Жаль, что ты не видишь себя в спорте.

– Я вижу себя в музыке. А спорт… Он учит меня защищать свой путь.

– Разве твои родители против того, чтобы ты занимался музыкой? – удивился он. – Мне казалось, наоборот.

– Не то, чтобы против… Просто я не хочу всю жизнь играть по чужим нотам.

– Не многовато ли ты на себя берёшь? – испытующе посмотрел на меня наставник.

– Сколько дают, – пожал плечами я.

– Тогда Бог в помощь, парень, – улыбнулся он. – Но если всё-таки передумаешь насчёт спорта – дай знать.

Я не передумал – это было исключено, хотя сильно сомневался в том, что Бог мне поможет. Мне казалось, высшие силы, напротив, создают мне препятствия на каждом шагу, словно я им чем-то насолил. Но отступать от задуманного не намеревался. К старшим классам я уже вовсю сочинял музыку – втайне от всех, кроме Ангела – и мечтал её исполнять. Вместе мы написали с десяток песен. Мой друг вполне успешно освоил классическую гитару и уговорил отца купить ему электрогитару, заверив, что это не мимолётное увлечение. Именно отец Ангела, который в школьные годы играл в местной рок-группе, впервые высказал мысль о том, что мне больше подошло бы не фортепиано, а синтезатор. Идея запала мне в душу, и я начал думать о том, как воплотить её в жизнь. Вариантов было немного – учитывая то, что жили мы бедно. Хотя, даже если б у нас были деньги, сомневаюсь, что родители, которые уже решили для себя: их сын станет знаменитым пианистом, и мысленно распределили его будущие гонорары, купили бы мне инструмент.