Елена Лаврова – Сепар (страница 10)

Дочь Марина после института иностранных языков стала учительницей английского языка. Вышла замуж. Родила дочь. И развелась. Всё пошло немножко не так, как хотелось Ольге Борисовне. Она продолжала работать и помогала дочери воспитывать внучку. А потом нагрянула новая беда: у Марины обнаружили рак. После четырёх лет борьбы за жизнь Марина умерла. И Ольга Борисовна осталась с внучкой Танечкой. И снова справилась. Танечка тоже училась в институте иностранных языков и даже у тех же самых преподавателей, у которых училась её мать Марина. Правда, работала она в какой-то фирме, а не в школе.

Ольга Борисовна не раз задавала себе вопрос: сколько несчастий может пережить человек и не сойти при этом с ума? Переживая очередное несчастье, Ольга Борисовна не знала, что самое большое, самое ужасное несчастье судьба приберегла для неё напоследок, и это несчастье называлось «война».

Десятого февраля 2014 года Танечке исполнилось 32 года, и она всё ещё не была замужем, у неё не было детей. Ольга Борисовна деликатно обходила эту тему стороной, хотя её очень волновало, будут ли у неё правнуки.

Между тем в Киеве было неспокойно. В Киеве было нехорошо. В конце февраля из страны бежал президент. А в марте Путин взял Крым. Последнее событие не раздосадовало Ольгу Борисовну, потому что она прекрасно помнила, как Хрущёв росчерком пера подарил Крым со всеми его обитателями Украине. Как барскую шубу с плеча. Обитателей никто не спрашивал. Пастух не спрашивает стадо, что оно хочет. Стадо обязано хотеть того же, что хочет пастух. Но в этот раз крымчан спросили, с кем они хотят быть. И крымчане ответили: с Россией. В общем, Ольга Борисовна в сердце своём вынуждена была признать, что Крым возвратился домой, и это было справедливо.

Но Ольга Борисовна была сильно раздосадована на президента. Он не должен был потворствовать бесчинствующей толпе, он обязан был применить власть и силу, а вместо всего этого взял да сбежал. И к власти пришли другие люди. Что это были за люди, Ольге Борисовне было неведомо. Она всегда старалась держаться подальше от политики. Меньше знаешь – крепче спишь, полагала она. Круг её интересов замыкался на семье, работе и сериалах. Этого ей было вполне достаточно. Больше она ничего не успевала. Да, ещё она любила вязать. Так и сидела вечерами и вязала носочки, шапочки, свитера себе и Танечке, слушая сериалы и изредка взглядывая на экран. Президент олицетворял силу и власть и создавал тот минимум покоя и стабильности в стране, который был необходим для обывателя. И когда президент перестал олицетворять силу и власть, рухнули покой и стабильность. Это было всё, что хотела понимать Ольга Борисовна. Могли ли новые люди у власти снова создать покой и стабильность, она не знала. И никто не знал поначалу.

В середине апреля украинская армия, танки, гаубицы, САУ, «Грады» и прочая военная техника двинулась на Славянск, захваченный сепаратистами. Началась антитеррористическая операция – АТО. Началась война.

Ольгу Борисовну очень смущало слово «каратели». Она вспоминала советские военные фильмы, в которых фашисты ехали на грузовиках наказывать советских крестьян за то, что в их селе переночевали партизаны. «Карать» означало «наказывать» – расстреливать беззащитных людей, вешать их… Дальше этой мысли Ольге Борисовне идти не хотелось, потому что волей-неволей эти мысли навевали нехорошие ассоциации.

События 2 мая в Одессе застигли Ольгу Борисовну врасплох. Она не знала, что и думать. Сначала ей казалось, что это неправда, что не могут люди, граждане Украины, заживо жечь и убивать людей, таких же граждан Украины, только за то, что им больше нравится Россия, а не Европа. Это казалось диким и неправдоподобным.

Но поверить всё-таки пришлось. Всё оказалось правдой. Несколько дней Ольга Борисовна ходила сама не своя. Она думала об убитых. Ей было жаль их до слёз. Но она думала и об убийцах, пыталась найти им оправдание. Но оправданий не находилось. Эти убийцы поступили как каратели. И чем больше она думала об убитых в Одессе и об их убийцах, тем более чудовищным ей казалось это преступление против человечности.

– Их арестовали? – спросила она Таню.

– Кого?

– Этих убийц в Одессе.

– Ба, их не только не арестовали, но их даже искать не стали. Власть хочет всех, кто не за неё и не с ней, устрашить, запугать, чтобы не возникали. Понимаешь?

– Это же неправильно, – растерянно сказала Ольга Борисовна. – Они же преступники, эти убийцы.

Слово «каратели» она боялась произносить и обходилась нейтральным «убийцы».

На референдум 11 мая Ольга Борисовна пошла, но только затем, чтобы проголосовать против отделения Донбасса от Украины. Она считала, что отделяться – это неправильно. Надо договариваться. Да, считала она, представители Донбасса и Украины должны сесть за стол переговоров. И пусть страна станет федерацией. От этого ведь она не перестанет быть единой, рассуждала Ольга Борисовна. Вон Россия – федерация, Германия – тоже. Отчего и Украине не стать? То, что случилось в Одессе 2 мая, сильно её смутило и нарушило покой, но это же была не причина разваливать страну. Преступников, думала она, всё равно изловят, будут судить и накажут. Не может быть, чтобы они остались безнаказанными.

Таня проголосовала за отделение Донбасса.

– Почему? – спросила Ольга Борисовна внучку.

– Ба, ты посмотри, кто пришёл к власти. Они же Бандеру прославляют. Это всё добром не кончится, вот увидишь!

«Если бы мы жили в Одессе, а не в Горловке, – думала Ольга Борисовна, – то Танечка могла бы пойти на Куликово Поле, и её там могли бы убить? Получается, что я на стороне убийц, если я против отделения Донбасса?»

Ольга Борисовна задумалась ещё крепче.

Так исподволь политика, которой Ольга Борисовна прежде не интересовалась, заинтересовалась ею, и Ольге Борисовне волей-неволей пришлось подчиниться и втянуться во все эти дела, которые совсем не были похожи на вязание.

Ольга Борисовна была против войны. Она так и сказала Танечке:

– Я – за мир!

– А я за что? – ответствовала Таня. – Только ты за какой-то абстрактный мир, а я за мир после нашей победы. Улавливаешь разницу? Ты, ба, за такой мир, когда всё должно остаться как было. Это обывательская точка зрения.

Ольга Борисовна хотела было обидеться, но передумала. Однако спросила:

– Почему же обывательская?

– А потому! Лишь бы было всё тихо-мирно, и не трогайте меня в моём болоте. Какая там будет власть, всё равно! Пусть будет любая. Моя хата с краю. А что там, за моим болотом, мне всё равно.

– Но ведь всегда можно мирно договориться, – возражала Ольга Борисовна.

– С нормальными людьми – можно, – согласилась внучка. – Но ты сама подумай, ба: как можно договориться с убийцами, если они твёрдо решили тебя убить? Ты их что, уговаривать будешь? Умолять? Ты посмотри, кто к власти пришёл! Как можно договориться с тем, кто в тебя стреляет? Ты его даже не видишь, и он тебя не видит. Дернул за верёвочку, пушка выстрелила, и он пошёл чай пить. Куда снаряд полетел, в кого, ему пофиг. О каком мире ты говоришь, ба? Не мы к ним пришли с танками и гаубицами. Они к нам пришли, а раз пришли и стреляют в нас, мы должны сопротивляться и отвечать. Иначе нас в бараний рог свернут.

– Ну ведь можно было договориться о федерации.

– Они не хотят федерации, ба. Они хотят единую и неделимую Украину. И чтобы все заговорили на украинском языке. И хотят, чтобы Украина вошла в Европейский союз. А мы – русские. Мы хотим разговаривать и учиться на русском языке. И мы хотим быть с Россией. Или, точнее, хотим быть Россией.

Ольга Борисовна пыталась осмыслить то, о чём говорила ей Таня. Ясно было одно: Украина раскололась, между людьми пробежала трещина, и надо было срочно решать, прыгать ли ей, Ольге Борисовне, через трещину к внучке, оставшейся на другой стороне, пока не поздно, пока трещина не стала настолько широкой, что и перепрыгнуть будет невозможно. И всё-таки она медлила, потому что в её сознании не укладывалось, как можно быть по разные стороны в таком простом вопросе, как единство страны. Но и АТО не укладывалось в её сознании.

Между тем в Славянске война разгоралась.

– Если Стрелков не удержит город, – сказала как-то вечером Таня, – они придут сюда, в Горловку.

– Кто? – не поняла Ольга Борисовна.

– Каратели, – коротко бросила Таня. – И вырежут и перевешают всех сепаратистов, всех, кто голосовал на референдуме за отделение.

Сердце Ольги Борисовны ухнуло в пятки.

– Не преувеличивай, – строго сказала она. – Девяносто процентов населения не перевешаешь! Это несколько миллионов.

– Ну, выборочно, – засмеялась Таня. – Каждого сотого или тысячного.

Ольге Борисовне было не до смеха.

В начале июля Славянск пал, и война двинулась на Донецк и Горловку. Начались первые обстрелы. Заслышав грохот «Градов», Ольга Борисовна и Таня уходили в дом. Дом был, как им казалось, самой надёжной защитой. Впрочем, другой защиты и не было. В городе не было бомбоубежищ. Никто не предполагал, что сюда придёт война в поисках жертв. Люди прятались в подвалах частных домов. Подвалы многоэтажных домов не были оборудованы, да и подвалами в прямом смысле они не были. Это были скорее полуподвалы, нулевые этажи, запущенные и грязные. Там никто не прятался. Говорили, что на другом конце города было настоящее бомбоубежище, но оно было одно на весь трёхсоттысячный город.