Елена Лабрус – Жена Моцарта (страница 11)
— Есть такая вероятность. Но как знать, — покачал я головой, — она всё же ждёт его ребёнка. Иногда это всё меняет. И ребёнок становится важнее всего остального, — я тяжело вздохнул. — Да и Барановский, возможно, за время разлуки что-то для себя поймёт. И они начнут всё заново. Люди непостоянны. А женщины особенно, — улыбнулся я.
И мог бы аргументировать, рассказав, что однажды Александра Игоревна сказала: «Я его не люблю. Но не разведусь. Разведусь — он найдёт себе другую. Ещё, не дай бог, будет с ней счастлив. А вот хрен ему! Буду вероломно изменять». А уже пару недель спустя умоляла меня в аэропорту помочь ей с разводом.
Но ведь моя смышлёная девочка обязательно спросит где именно её сестра это сказала, а я не мог, да и не собирался делать ей больно. И врать тоже. Хоть это и давало мне право думать, что, оставшись без денег и всепрощения Барановского, Сашка снова передумает. И, возможно, со второй попытки у них даже всё сложится.
— Тогда пусть так, или нет — неважно. Главное, чтобы ты вышел, — упрямо тряхнула головой уже не просто моя любимая девочка — жена. Безоговорочно вставая на мою сторону.
Три часа, отведённые на свидание, пролетели так быстро, что хотелось орать: «Нет! Нет! Нет! Не уходи, малыш! Выпустите меня отсюда, твари!»
Моя бандитка, конечно, расплакалась, прощаясь.
Да и у меня, хоть и прикусил щёку изнутри до крови, глаза покраснели.
— Личняк — зло, — буркнул старый зэк, что сидел со мной в одной камере. В моей новой светлой хате на восемь шконок, где пока занято было семь. — Только первоходы этого ещё не понимают. Рвут душник, — постучал он себя по груди мозолистой рукой, когда я сел на свою кровать.
И в чём-то я был с ним согласен: душу рвут в клочья эти личные свидания, напоминая о том, что мы оставили на воле. Но и не согласен тоже: они дают злость, желание жить и бороться во что бы то ни стало. Не сломаться. Не сдаваться. Сопли вытереть и стоять насмерть.
А меня явно хотели сломать. Заставить подчиниться. Покориться. Послушаться.
Когда вчера, прежде чем переселить, меня толкнули в так называемую пресс-хату, где по указанию начальства четыре дюжих молодчика прессовали, то есть били «неугодных», вопроса почему я оказался здесь, у меня не возникло. И вчера меня просто били, не зло, не сильно, в пол ноги — в воспитательных целях. В предупредительных.
Но дальше будет хуже.
Дальше будут бить по-настоящему и опускать. Там много не надо: могут и палкой выебать, могут и хуем по губам — главное заснять. Вряд ли мне хватит дури и сил сопротивляться — разденут, свяжут… А потом этой записью по гроб жизни будут шантажировать.
Ночь прошла как в бреду. Да и день тянулся натужно, со скрипом, в раздумьях. От них не отвлекали ни негромкие разговоры сокамерников, ни потрёпанная книга без обложки, ни старенький телевизор, что бормотал в углу.
— Емельянов, слегка! — громыхнула дверь ближе к вечеру.
На местном наречии это значило: ко мне снова кто-то пришёл.
Жаль, что не «слегка с вещами». Я послушно поднялся, ожидая увидеть к комнате для допросов следователя или адвоката, но меня ждал не он.
Высокая, статная, сухая, сердитая фигура графа Шувалова напротив окна в маленькой допросной смотрелась как никогда органично: вспомнились офицеры царской охранки, какой-нибудь генерал-губернатор в длинной шинели. Хотя нет, не будем марать светлые имена белых офицеров, большинство из них были людьми честными и благородными. А этот, блядь, просто конь с голубыми яйцами.
— Ну, что, Сергей Анатольевич, друзей навестили? Жену повидали? — царственно указал он на лавку. — Пора и честь знать.
— Да уж, поимел честь, поимей и совесть. Ждёте благодарностей, Андрей Ильич? — проигнорировал я и его приглашение, и его чёрство-учтивый, жёсткий взгляд. Но, стоящий позади меня конвоир немилосердно ткнул дубинкой в бок, заставив подчиниться. И по повелительному кивку господина Шувалова, вышел.
Объяснять, что «друзья» — это были те крепкие ребятки, что пересчитали мне рёбра, а свидания, где посетитель и заключённый имеют возможность общаться, принимать пищу, мыться и спать, да ещё проходят без постоянного надзора в специальной комнатушке, в принципе разрешены только осужденным, то есть после решения суда — было лишним. Как и то, что это была его величайшая графская милость: хочет накажет, хочет наградит. Что мне наглядно показали.
— Надеюсь, теперь разговор выйдет у нас предметный, обстоятельный, Сергей Анатольевич?
— Да я вату и не катаю, Андрей Ильич. Человек я серьёзный, деловой, прагматичный. Попусту ничьё время не трачу, в отличие от вас.
— В отличие от меня? — удивился он.
— Ну а как ещё назвать эти ваши па, — потёр я запястья, передавленные плотно застёгнутыми наручниками. — Эти танцевальные экзерсисы, то исполненные незадачливой прима-балериной, то неуклюжей массовкой. Да и сами вы, прямо скажем, танцор так себе.
Я харкнул ему под ноги, чтобы стоял, где стоит. И, он, было сделавший шаг вперёд в своих начищенных итальянских ботинках, брезгливо отскочил, переступив ногами.
— Я же говорю: так себе танцор, — усмехнулся я, глядя на этот его притоп-прихлоп.
Конечно, разозлил, заставив приплясывать, да ещё под свою дудку. Но лишь черты его узкого породистого лица стали жёстче, голос он не повысил:
— Демонстрировать свою грубость и невежество не обязательно, Сергей Анатольевич. Но, как вы понимаете: всё в ваших руках. Добровольно соглашаетесь на мои условия — и вас освободят. Нет — вас заставят принять мои условия.
Ага, держи, Серёга, карман шире — освободят. Я усмехнулся.
— Вы мне анекдот про Аленький Цветочек сейчас напомнили. «Привези мне, папенька, чудище страшное для утех сексуальных, — пропищал я тоненьким голоском. — Нет? Хорошо, пойдём длинным путём: привези мне, папенька Цветочек Аленький. Значит, пойдём длинным путём, Андрей Ильич?
Граф улыбнулся. Натянуто. Снисходительно.
Только на хуй мне не упала его снисходительность.
— Не нуждаюсь я, Ваше Сиятельство, ни в вашей помощи, ни в вашей милости. Не вы меня сюда посадили — я сел сам. Сам и выйду. Вы во мне нуждаетесь. И словам вашим грош цена. А я, знаете ли, людям, которые за свои слова не отвечают, не доверяю.
— Вы не выйдете отсюда без моей помощи, господин Емельянов, — разозлился он. Правда всегда злит. А он знал, что именно так и было: мне с его царской милости вроде как даровали жизнь и свободу, но Сагитов срать хотел на его приказы. И выбил у господина графа табуреточку из-под ног. Ох, как выбил! Теперь он выглядел старым пиздаболом. И это ему ой как мешало вести со мной беседу.
— Ой ли! — усмехнулся я. — Не знаю, что вы там о себе возомнили, но такие царьки как вы, чьи приказы даже их подчинённые не выполняют, мне не интересны.
— И всё же вы живы, — смотрел он на меня сверху вниз холодно, жёстко. А когда замолкал, давая мне слово, поигрывал желваками на худом лице.
— Благодаря самоотверженности моих людей, а не вашей милостью. Так что я вам ничего не должен.
— Ну что ж, — вздохнул он, словно я его утомил. — Надеялся, что до этого не дойдёт, но, вижу, вы куда упрямее, чем я думал. — Подняв со скамьи, он припечатал к столу толстую папку. — Освежить вам память? — достал из конверта фотографии, явно откопированные специально, и швырнул.
Снимки рассыпались по столу веером. И словно прошлое взглянуло на меня, требуя ответа. Окровавленные тела. Остекленевшие глаза. Застывшие посмертными масками лица. Избитая Настя. Застреленный Лука. Убитый Давыд. И — совсем уж по дых — гроб с моей женой, заваленный цветами.
Довольный произведённым эффектом, Шувалов усмехнулся.
— Срок давности по этим делам двадцать лет. А прошло семнадцать. Вы же понимаете, Сергей, что сколько бы ни отмалчивались, если я приобщу это к свежему делу, то сидеть вам пожизненно. И сидеть вам будет очень не сладко: об этом я тоже позабочусь. Хотите получить эту папочку?
— Нет, Андрей Ильич, — равнодушно покачал я головой.
— Нет?! — удивился он, я бы даже сказал искренне.
Не того парня ты решил взять на характер, дядя. Не того. Зря на хер нитки наматываешь.
— Нет, — я уверенно покачал головой. — Но, если уж вы в ней так заинтересованы, покажите папочку моему адвокату. В любом случае сторона обвинения будет обязана предоставить все до единой бумажки, что приобщат к делу. Так сэкономьте нам время и нервы. Если Валентин Аркадьевич сочтёт вашу папочку полезной, тогда и поговорим, — я встал. — Может быть.
— Вы пытаетесь диктовать мне условия? — расправил он и без того прямые плечи и гадливо сморщился. Впрочем, он всегда ходил с таким лицом, словно его накрахмаленная манишка измазана навозом: изящно вырезанные ноздри тонкого прямого носа презрительно подрагивали, губы брезгливо кривились.
— Я не пытаюсь, Ваше Сиятельство, — приподнял я одну бровь, меряя его взглядом. — Я диктую. И да, я упрямый. Может, выгляжу тупым, но не такой дурак, как вам кажется. Я вам нужен куда больше, Андрей Ильич, чем вы мне. И нужен живым: а я чуть не получил пулю в грудь — что сказало куда больше о вашем бессилии, чем о силе. Теперь вот это, — оттолкнул я фотографии. — И мои замороженные счета. И закрытый ресторан. И сгоревший склад. Всё это говорит только об одном — о вашей беспомощности. О безысходности, даже отчаянии, не побоюсь этого слова. Крайнем отчаянии. Если могли, вы бы уже получили, что хотите, и плевать вам сгнию я в тюрьме или выйду — вам это стало бы безразлично. Но вы здесь, а значит, не получили ничего. И это вас крайне утомляет.