Елена Лабрус – Неприличное предложение (страница 9)
Он достал из ящика стола фонарик. Включил и посветил на листы.
— Сукин сын! — выругался Платон вслух и ударился лбом в скрещенные руки. — Ихо де пута!
В ультрафиолетовом свете на бумаге светились отпечатки пальцев.
Так он и знал! Так и знал!
Наружный файл, в котором лежал договор, был обработанным специальным флуоресцентным составом. Невозможно его увидеть при обычном освещении, и невозможно не испачкаться, вынимая из него документы.
А на бумаге светились отпечатки, которых там не должно быть.
Только один человек держал в руках документы после того как начальник службы безопасности лично сунул их в этот файл — его помощник Григорий Селиванов.
— Ихо де пута! — бросил Платон фонарик, сорвал с рук перчатки, тоже бросил на стол.
Вот сучонок! А какой устроил спектакль! Прямо рыцарь в белых доспехах! Девчонку он кинулся защищать, как же! Почувствовал, что запахло жареным и сбежал, мудак?
Не в силах усидеть на месте, Платон встал.
И теперь нервно ходил по комнате, сжимая в кулаке запонку, что взял со стола.
Когда-то давно, двадцать с лишним лет назад, они с другом Толькой взяли в банке миллион рублей и основали на них компанию «Платан», незамысловато слепив название из первых букв своих имён. Ну и дерево, раз уж так сложилось, на эмблему присобачили.
Занималась компания поставкой игровых автоматов. И на волне популярности такого вида развлечений и казино, заём окупился за год.
Когда они заработали свой собственный первый миллион, полетели в Париж.
Там в магазине Картье за сумасшедшие деньги Платон купил себе перьевую ручку из ограниченной серии, которой пользовался до сих пор. Хотел что-нибудь к ней в пару, и ему предложили запонки. Палладиевая отделка, коричневая древесина, пусть дерева котибе, не платан, но символично же, решил он, и взял.
А потом… потом всё закрутилось мощно.
Через год они — сеть игровых клубов, через два — крупнейший оператор казино, через пять — самый известный бренд на российском игорном рынке. И вдруг… закон о регулировании азартных игр.
Они пытаются переобуваться на ходу, понимая, что это катастрофа, но ещё тыкаются туда-сюда, что-то решают, с кем-то договариваются. Частично, что удаётся, продают, но сферы влияния давно поделены, пробиться куда-то ещё почти невозможно.
И, когда кажется, что хуже уже некуда… теряют Тольку.
В самом худшем смысле — со свинцом в груди.
Похороны, слёзы, венки. Ад.
Уголовное дело, следствие, пресса. Преисподняя.
И… пустота.
В этой пустоте Прегер продаёт всё, что осталось. Отдаёт половину вдове. А на свою часть денег закупает аппараты для вендинга — совершенно непопулярные в стране, неизвестные, пугающие машины по продаже кофе и всякой ерунды, от которых как чёрт от ладана открещивался Толька, когда Платон его уговаривал.
Но у Прегера получилось…
Он положил потёртую запонку обратно на письменный стол. Вторую, как и половину души он потерял где-то, когда потерял единственного друга.
Эта одинокая запонка теперь всегда напоминала Платону о том, что ещё ничего не закончено, пока мы живы. Помогала собраться, взять себя в руки и двигаться дальше.
Неверная жена. Предательство человека, которому доверял как себе. Кто в жизни, не важно, достигнув тех вершин, что достиг Прегер, или нет, не сталкивался с подобным?
В конце концов, ему не привыкать. Уже после смерти Тольки он узнал, что тот за его спиной ввязался туда, куда Прегер умолял его не лезть. Предупреждал, что добром это не закончится… А Рита — вторая жена Платона. С первой, правда, он расстался мирно. Но вторую… Вторую — вырвет из груди. Без сердца. Слишком много чести для лживой суки — сердце он, пожалуй, оставит при себе. Ничего: зарубцуется, зарастёт. Переболит и отпустит. Жёны не дети. Но, может, и к лучшему, что детей у него нет.
Он тяжело вздохнул и вернулся за стол.
Разложил фотографии и долго всматривался в каждый снимок по отдельности.
Подмечая детали. Болезненно кривясь: ну что он в ней нашёл, этот… пацан! Лицо высокого мужчины специально было засвечено, но тело, руки — сильные, красивые. Молодые. Совсем мальчишеские. В его-то годы трахать возрастную бабу? Словно брошенное на раскалённую сковородку корчилось самолюбие: а что она в нём нашла? Почему Он? И кто — Он?
Платон аккуратно собрал снимки, замкнул в сейфе и набрал адвоката.
— Леонид Захарыч, простите, что поздно… Да, Прегер… Да, снова я… По тому же вопросу… Развод, развод… Хорошо, что тогда я вас послушался и подписал брачный контракт… Дурак, конечно, что не хотел оскорбить любимую женщину бумажками… Но рад, что вы настояли… Да, когда-то любимую, — тяжело вздохнул он. — Сейчас — никаких поблажек, ни рубля, ни квадратного метра… Да, пока это между нами… Когда?.. Завтра?.. Да, заеду. Доброй ночи!
Посмотрев на спящую жену, Платон взял свою подушку и пошёл спать в гостиную на диван.
Глава 8. Яна
— Привет, Хвостик!
Я вздрогнула и чуть не выронила сумку.
— Напугал, — выдохнула. — Привет, Илья!
Развернулась к окну в коридоре учебного корпуса, аккуратно выложила старенький ноутбук, а потом вытрясла на подоконник содержимое кожаного рюкзачка, вплоть до крошек на дне, что посыпались сверху на тетради, вслед за потёртыми прокладками и полудюжиной резинок, которые вечно бросаешь в сумку на всякий случай, а этот случай всё никак не наступает.
— Что-то потеряла? — Илья опёрся плечом о стену, бросив свой рюкзак рядом.
— Да, одну очень ценную бумажку, — сдув с прокладки мусор, я поспешно сунула упаковку обратно на дно сумки: Лейкин хоть и был в доску свой, и дружили мы два года, но это же не повод заставлять парня краснеть. Хотя робким я бы его ни за что не назвала.
— Помочь?
— Нет, — покачала головой, в сотый раз перелистывая тетради. — Я её, наверное, всё же дома забыла. Положила на кровать и думала, что сунула в тетрадь, а скорее всего только подумала сунуть, — вздохнула я, надеясь, что это действительно так и чёртов вексель остался на кровати (утро выдалось сложным, хорошо, что голову дома не забыла), а потом натянула на лицо улыбку. — А мы тебя со Светкой вчера вспоминали.
— Серьёзно? — удивился Илья. — Мы же видимся чуть не каждый день.
— Ну так это в универе. Мы с тобой. А в общагу ты, как съехал, так больше почти и не заходишь.
Это была чистая правда. И про то, что жили мы раньше в одной общаге, даже на одном этаже, там и познакомились. Светка перешла на второй курс, когда почти два года назад меня, абитуриентку первокурсницу, подселили к ней в комнату, Илья перешёл на третий. С того времени и дружили. И что вчера вечером Илья должен был икать без остановки — так мы его со Светкой сильно вспоминали — тоже правда. Вот только, если он спросит по какому поводу, я ни за что не признаюсь.
Но у меня есть оправдание: это не я, это Светка предложила.
Когда, обсудив жену Прегера, которая неожиданно оказалась профессором кафедры религиоведения нашего университета. (Святые инквизиторы, хоть мне эту муть не учить и не сдавать!) И дошли до того момента, где Платон сказал: «Если не хочешь, чтобы первым был я, найди того, кого тебе захочется запомнить». Светка посмотрела на меня многозначительно:
— А это здравая мысль. Попроси Илью, он тебя дефлорирует в лучшем виде. И думаю, не откажется, — хитро прищурилась она.
— Ты на что это, кукушка пестрожопая, намекаешь? — упёрла я руки в бока.
— А чего ж тут намекать-то? Он давно по тебе, кудряшка лобковая, сохнет. А ты всё делаешь вид, что не замечаешь.
— Мы — друзья. И замечать тут нечего. А баб у него и без меня хватает.
— Ну с этим не поспоришь, — хмыкнула она. — Но ты всё же спроси.
В ответ я бросила в неё пачкой чипсов — первым, что попалось под руку. А она, тварь латентная, открыла и давай ими хрустеть.
Я кашлянула, вспомнив, что Илья ждал от меня ответа.
— Давно не заходишь. Булочки не приносишь.
— М-м-м, — улыбнулся он. — Так дело в булочках? Прости, — развёл руками. — Учёба. Работа. И Светка, уверен, не сильно хочет меня видеть. Да ты и сама в кофейню перестала заходить.
— Та же херня, Илья, — запихав в сумку последние ручки, я сдунула с подоконника крошки, — учёба, работа…
Святой МРОТ, а работы-то у меня уже и нет!
Я тяжело вздохнула и прикусила губу, не зная, стоит ли ему рассказывать.
Как-то стыдно было перед ним.
Закинув на спину рюкзак, он приобнял меня за плечи и прижал к себе:
— Ну давай, колись, Хвостик! Что случилось?