Елена Лабрус – На один раз (страница 8)

Он остановился в двух шагах от Алекс между натюрмортом с цветами на одной картине и вазой с фруктами на другом.

Терять Саше уже было нечего, и она бесстрашно шагнула навстречу.

Глава 13

— Разве на стенах офиса компании, производящей ядохимикаты, не должны висеть фото дохлых мышей, истреблённой тли, застигнутых врасплох тараканов? — спросила она и, выдержав паузу, добавила: — Или, может, хобби её владельца — снимки униженных девушек?

— У тебя всё? — усмехнулся Гросс.

— Нет, я ещё и не начинала, — откинула волосы за спину Алекс. — А вот ты начал с делового предложения, а закончил дешёвыми оскорблениями. Если так ведёт дела великий и ужасный Давид Гросс, то я не впечатлена.

— А ты чего ждала, Александра Квятковская? Аплодисментов? — хмыкнул он. Он казался Саше куда выше, чем до этого, атлантом, колоссом, титаном, что возвышался над ней олицетворением силы, мощи и превосходства. — Или хочешь получить справку, что годна в любовницы, что-то вроде оценочной ведомости, по которой, например, определяют пригодность лошадей? Пожалуйста. Есть, такая таблица оценки упитанности Хеннеке. По ней я бы поставил тебе пять: умеренная. Позвоночник и ребра не видны, однако рёбра ощущаются на ощупь. Думаю, твои ощущаются, хотя и не проверял. И это лучшая оценка для спортивной лошади: тренированная, в хорошей форме.

— Так и знала, что женщины для тебя что-то вроде скаковых лошадей, — хмыкнула Алекс.

— Честно говоря, я больше увлекаюсь произведениями искусства, — скривился Гросс. — И, кстати, на твою претензию, что картины здесь неуместны, могу возразить, что они подобраны неслучайно. Вот это, например, — показал он на натюрморт с виноградом в тёмных тонах, — Абрахам Миньон, немецкий художник середины семнадцатого века. И, если присмотреться, можно увидеть поеденные виноградные листья, виноградную улитку и колорадского жука. А здесь, — он перевёл и руку, и взгляд, — у голландца Бальтазара ван дер Аста из-под вазы разбегаются тараканы. Ян Брейгель старший, Ян Брейгель младший, Амброссий Боссарт, — махал он рукой, — в натюрмортах отличались удивительной натуралистичностью, не брезгуя живностью. А это моя любимая, — показал Давид на ближайшую к Алекс картину. — Ян Давидс де Хем, тоже семнадцатый век.

Алекс и сама уже увидела среди сваленных в кучу тыкв, жухлого репейника, лопухов и спеющего винограда целый зоопарк: мышь, саранчу, улиток, огромного комара и бабочку-капустницу.

— Впрочем, — подвёл итог Давид, — и женщины, и картины продаются и покупаются. Так что нет большой разницы.

— А я думаю, есть, — возразила Алекс. — Разве клиент хорошей шлюхи не чувствуют себя так, будто с ним она готова бесплатно?

Гросс засмеялся.

— Тогда у тебя тем более ничего не вышло.

Алекс замерла.

Сейчас, когда ей больше не о чем было беспокоиться: она одета и ей не надо ни о чём просить Давида Гросса, она наконец могла его спокойно рассмотреть.

Зря ей казалось, что он некрасивый. Тёмный подвал и фотографии в сети не передавали и сотой доли его природного магнетизма. На самом деле он был чертовски хорош. И когда сверлил её глазами, большими тёмно-вишнёвыми и немного грустными, из-за слегка опущенных уголков. И когда смеялся, сверкая белозубой улыбкой на смуглом от загара, а может, от природы лице.

Начиная с чёрных как смоль волос, уходящих с высокого лба ровным треугольником и лежащих волосок к волоску, заканчивая твёрдым подбородком, на котором к вечеру уже проступила щетина, он был дьявольски привлекательным. Изящный нос с горбинкой, придающий узкому лицу хищное и упрямое выражение, словно припухшие чувственные губы. Спортивная фигура, накачанный пресс, длинные ноги. Идеально сидящий костюм.

Саше нравилось всё. Объективно и субъективно он выглядел лучше всех, кого она когда-либо знала. Излучал мужество и непоколебимость. Но особенно ей нравился его рост. Рядом с ним даже она со своими метр семьдесят три выглядела невысокой. Рядом с ним она могла бы даже надеть каблуки.

«Размечталась», — горько усмехнулась Алекс и оторвалась от разглядывания Давида Гросса.

Он заметил. Точнее, предоставил ей такую возможность — рассмотреть его внимательно. А потом шагнул к стеклянной стене.

— Возвращайся домой, Алекс, — упёрся он руками в перила, ограждающие стекло. — Расскажи отцу и брату о предложениях, что ты мне сделала. Уверен, они будут тобой гордиться, ведь ради них ты готова на всё, — сказал он если не с издёвкой, то с иронией. — У меня только один вопрос: и частенько тебя подкладывают к нужным людям?

В его голосе звучала горечь, словно её незавидная участь ему очевидна, но вызывает не отвращение — сожаление. Он разочарован.

И это было хуже всего.

— А ты, делая предложение моему отцу, рассчитывал на что? Что я его приму или откажусь? — подошла она и встала рядом. — Как это выглядит с твоей стороны? Что ты покупаешь меня, назначив цену в тридцать миллионов? Или всё же я покупаю свободу брату, предлагая себя, сколько бы это ни стоило?

— К чему ты клонишь? — повернул голову Давид. Хмурая складка пролегла между его бровей. А ещё он поджал губы, словно озабочен её ответом.

— Хороший вопрос, — улыбнулась Алекс, он был таким милым с этими задумчиво выпяченными губами. — Мужчина с твоим опытом разве не должен предпочитать женщин столько же искушённых? Разве их не полно вокруг тебя, готовых согреть твою постель? Но ты решил купить меня. Зачем?

— Ты не особенная, Алекс, — покачал он головой. — Не льсти себе, ты такая же, на один раз.

— Так и ты не лучше моего отца. Всё покупаешь и продаёшь. И видишь только цифры на счету, как мой брат.

— Не сравнивай меня с ними! — неожиданно резко разогнулся он.

— Почему? — издевательски усмехнулась Алекс.

Ей удалось его задеть, когда она совсем этого не ожидала.

— Потому что я не они, — сверлил он её взглядом, прожигал насквозь, испепелял. — Ты ничего о них не знаешь, а обо мне тем более.

— Ты хуже? — улыбнулась она.

— Я. Не. Такой, — ответил он почти по слогам.

— И всё же ты всё свёл к своему отношению к моей семье. К тому, что я — такая же. А если я тоже скажу: нет, не такая. Я спустилась в винный погреб, потому что устала на той вечеринке притворятся тем, кем не являюсь, никто меня не посылал. Я не знала, что ты там. Я не знала, кто ты. И здесь я не потому, что возомнила себя мученицей, а потому, что хочу быть с тобой. Что бы ты сделал тогда? Также заставил меня раздеться, поглумился и выставил? Снова отступил? Отмахнулся? Смирился? Я же Алекс Квятковская и этим всё сказано, — хмыкнула она. — Или, всё же закончил, что начал? Что бы ты сделал для себя?

Она и сама не поняла, чем его зацепила. Она просто сказала как есть. Что на самом деле чувствует. И сама не ожидала, что Давида Гросса можно чем-то задеть.

Он казался вытесанным из камня, а потом вдруг посыпался.

Всё произошло так быстро, что душа Алекс словно не успела за телом, вылетела и осталась смотреть со стороны, как Давид Гросс заносит её обратно в офис, пинком закрывает дверь, а потом подхватывает за шею.

— Я бы сделал, что обещал. То, что ты никогда не забудешь, — ответил он.

И накрыл её губы своими.

Глава 14

Давид должен был её отпустить.

Унизить, как и планировал, а потом прогнать.

Сладкая маленькая месть за то, что Алекс Квятковская сбежала от него тогда, в винном погребе. И плевок в лицо её жалкому отцу, что отправил решать свои проблемы девчонку.

Гросс не собирался уступать или останавливаться: Эдуард Квятковский поплатится в любом случае. Давид гордился собой, хорошо выполненной работой, когда вышел из своего кабинета, оставив Александру одну. Ждал, когда она отправится восвояси, поджав хвост.

Но что-то пошло не так.

Она вышла так, словно ничего не произошло. Она выглядела так, словно изваляй он её в грязи, она бы к ней не пристала. Только её голос слегка охрип, а во взгляде читались усталость, с какой смотрят на капризного избалованного ребёнка.

Её не задело оскорбление «шлюха». Она нашлась что ответить даже на это.

Реагировала спокойно и с достоинством, чего нельзя сказать о Давиде.

Он сорвался. Точнее, он позволил себе сорваться.

Он не поверил ни одному её слову про то, что она здесь ради него и что тогда в винном погребе оказалась случайно. Но… он хотел вернуться в тот день, два года назад, не мысленно, не в воспоминаниях. Потому что реальность, что стояла перед ним сейчас, а особенно чуть раньше, когда краснела и бледнела в чём мать родила, была в сотни раз лучше воспоминаний.

И он позволил себе сделать то, чего невыносимо хотел.

Её сладкие тёплые губы, словно поспевшая на солнечном пригорке земляника. Их вкус, их мягкость, податливость были намного приятнее, чем он мог вообразить.

Давид должен был насладиться своим триумфом, прогнать к чёртовой матери Алекс Квятковскую и забыть. А он наслаждался её губами, словно всё это время ждал, когда наконец сможет это сделать. Сможет закончить начатое и вот тогда, наконец, забыть.

Она оказалась такой, как он и думал — папиной дочкой, готовой предлагать себя каждому, кому укажет отец. А он, глупец, посчитал её невинной. Поверил. Проникся. Потерял голову.

Но это было тогда, не сейчас.

Сейчас он делал с ней то, что обычно делал с девушками на один раз.

Сбросив всё со стола, он уложил её на столешницу.