Все зная, все – что на земле убьют!.. —
Распнут зубами, зраками, плевками!.. —
Танцую в небе, шут, горящий прут,
Салют – над скатертями, коньяками,
Над крыльями духов, над тьмой параш,
Над кладбищами вечных малолеток —
Мой грозный мир, теперь ты не продашь, —
Жестокий пир, дай неба – баш на баш!.. —
Свой синий крест нательный
напоследок.
Птица
Я взмахну камчатной скатертью над столом.
Я Пасхальную скатерть, радуясь, постелю.
На прощальную скатерть поставлю не яства – дом,
Напоследок не налюбуюсь, как все люблю.
Цвета крови вот – яйца, и вот сладимый кулич,
Весь усыпанный сахарной пудрой, подобной звездам…
Вот кагор, и во тьме вина отразится Лик,
Что не выдам, не оболгу, не убью, не предам.
Вот еще год прошел. Отдалился дней голый лес.
Отзвенели зальделые ветки на полночном юру.
И мне все равно, сколько лет назад мой Господь воскрес:
Да, сегодня, воистину, на мощном, теплом ветру.
Я уйду, и мой дом со мною уйдет в запределье держав.
Ваша матерь… дети-внуки, помните, помнить сколь суждено!
А Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ,
И стучусь я, птица, веселым клювом в Пасхальное ваше окно.
Ксения расписывает часовню своею кровью
Я распишу своею кровью
Часовню эту.
Я пьяным богомазам ровня.
На ребрах мета.
Меня во сне пометил Ангел.
Спала на рынке.
Он нож под ребра мне направил
Из-под корзинки.
Нарисовал меж ребер крестик…
Кисть не держала —
А этот крестик будто пестик…
Как Божье жало…
Часовня в пихтах, соснах, елях…
О, Север лютый…
О, Бог, лежащий в колыбели,
Огнем продутый…
Топориком ее сработал
Столь юродивый…
Такой, как я… ружьишко, боты…
Святой, родимый…
Охотник?.. да, в миру животник…
Так – человечек…
Так – лысый, сморщенный Угодник
В ограде свечек…
Так – пес людской, и нос холодный,
И воет глухо…
Щеночек, по любви голодный,
Поджато брюхо…
А нимб горит над колкой стрижкой…
Стоит в бушлате,
В болотниках… И я – что мышка
Опричь объятий…
В его часовню я приперлась
Через морозы.
Вела меня и била гордость.
Душили слезы.
Там стены голые… там доски… 
