Дробится слюда
Церковных окошек – слепых леденцов,
сладимых, цветных…
И я во сиротстве, без дедов-отцов,
у врат ледяных.
Войду. Соль мороза стряхну с голенищ.
Уборщик с метлой,
С ведром жестяным, – что, пронзая, глядишь
седою совой?!..
По белым ступеням, что тверже костей,
чей мрамор щербат,
Взойду – в нищий мир умиленных людей,
что кучно стоят.
Кто шепчет наивно, кто знает канон
и толк в образах,
А кто бедной мышкой молчит, опален
огнями, в слезах…
Облезлое злато да рваный кармин
военных икон —
И Спас так глазами кричит, будто сын
из синих пелен…
Я слышала пули. Я видела смерть.
Бросала на гроб
Земельные комья – морозную медь —
на черный сугроб.
Я рот зажимала от вопля гудка,
боясь вперерез
Железу – сама завопить – на века,
до бездны небес.
Чреватое время откесарить нам
слабо. Скальпель ржав.
Старухи ползут на коленях во храм
по насту держав.
И в душном сияньи сундучных мехов,
средь розанов свеч,
Средь баб мокроглазых в дерюге мешков: богатая печь
Беднейшей, бесстыднейшей, голой земли
пожрала их снедь,
Они ж – на коленях – плывут, корабли —
так страшно глядеть… —
И я поднесу троеперстье к лицу.
И я покрещусь.
И я на колени, невестой к венцу,
во тьме опущусь.
И хладным, тяжелым, чугунным ли ртом, —
о, мой ли?!.. чужой?!.. —
Впечатаю лик свой в углу пресвятом
иконы большой.
От радужных слез – кто там вмазан в левкас,
уж не различу,
Но вбок не запрячу я бешеных глаз,
но вскину свечу —
Над серыми маками козьих платков —
горящим перстом:
Средь горечи, гнева – молюсь за любовь
скулящим щенком,
Средь ярости, яда – пожарищем рта
хриплю тяжело:
Прости, о Господь, и тому, без креста, свершившему зло,
Умывшему руки пахучей водой
из чаши литой
Над миром, где чад и беда за бедой
и кровь под пятой,
Над миром, где вспыхнут дитячьи глаза
на хлеб: укради!.. —
