Елена Крюкова – Огни в ночи (страница 19)

Вместо ненависти – поэзия.

Всякий истинный поэт, настоящий художник, живет с Богом и в Боге; отвращается, снова произнесем это библейское слово, от ужаса злобы и мерзости духовного запустения.

Поэзия – Давидово начало, великая Псалтырь Давида-царя. У Фёдора Григорьевича есть такая вещь в стихах – «Аввадона». Она – в рукописи. Дай Бог Елене Фёдоровне, его дочери, которая благородно и постоянно занимается заботами о его литературном наследии, опубликовать этот текст. Я знаю об «Аввадоне» понаслышке. Но я догадываюсь: это не только образы Писания. Это – о Времени. Это – о нас с вами. И это – изображение пламени, как на фреске в старом храме: когда оно из пламени Адова вдруг превращается в Божий огонь.

В Благодатный Огонь.

***

Пламя войны… Страшный, преисподний огонь войны…

Фёдор Григорьевич воевал. И, как многие, войну с берега на берег переплывшие, задумывался о том, что такое жизнь и смерть, победа и поражение, торжество над поверженным врагом и полынная горечь при мысли о павших на поле брани – близких друзьях и неведомых миллионах:

…купленная ранами Победа — она моею вовсе не была.

Война… Кто воевал, не любит о войне говорить. Тяжело это, слишком больно.

Но боль военная – боль вечная; боль Библейская. Она – да, навсегда..

В дыму всемирного пожара, Когда могло всё пеплом стать, Когда сама земля дрожала, А я старался не дрожать. А я сидел в своём окопе С противотанковым ружьём, И багрянел в великой скорби Раздвинувшийся окоём. Ах эти люди, люди, люди, Враждой всемирной воскипя, Они из всех своих орудий Увечили самих себя. Свидетельствую непреложно, Подросшим говорю лесам: Поплакать было невозможно, — Война не верила слезам. А как хотелось мне поплакать На безымянный бугорок, — Я сам волок себя на плаху, На место лобное волок…

Кто воевал – и неверующий, уверовал.

***

Федор Сухов верил в Бога. Верил сызмальства, изначально. Это явственно просвечивает сквозь все восхитительные, то густые, то прозрачные, как нежные летние облака, слои глубоко лирической, пронзительной музыки его стихотворений.

Пою я Твоё Воскресение, О Господи, подвиг Твой славлю! Избавь меня от искушенья, Я сам-то себя не избавлю. Поставь поскорее стопы мои На путь, что протоптан Тобою, Пусть дождь Твои пажити вымоет, Своей обласкает любовью…

Так и звучит внутри тот его ангельски-легкий, чуть с хрипотцой, веселый голос, сопровождаемый странно-печальным, древне-печальным взглядом из перекрестий морщин:

«С Рождеством Христовым!..»

Все поэты шагают на сцену, читают, уходят. Между стихами звучит, суровыми столпами встает музыка – поет мужской хор Новодевичьего монастыря. Я прочитала «Правду» из «Литургии оглашенных». Фёдор Григорьевич подходит близко, и снова мои руки – в его руках.

– Это – в сердце, навылет… Я слушал!..

Я порывисто обнимаю его, шепчу: «Спасибо, Фёдор Григорьич, я так рада, что вы здесь, рядом», – мы тут двое родных, земляки, нижегородцы, в столичной толпе, в вихрях московской культуры, в атмосфере гала-концерта – Фёдор Григорьевич сейчас из заснеженных волжских полей, из Красного Осёлка, я из шумного, железно-кирпичного рабочего города, что ещё носит гордое писательское имя «Горький». Два русских поэта, уцепились друг за друга, как в плывущей по бурному морю лодке, и глядят друг на друга, и смеются от радости: прочитали!

Прочитали людям – душу свою!

***

Какой путь лучше: от сложности к простоте или от простоты к сложности?

Никто не знает.

Вот Библия, она одновременно проста и сложна.

Просто понятно, что не каждый осилит Книгу Царств, а Песнь Песней поют, а Псалтырь читают-перечитывают, и вслух, и молча, ею молятся, ею исповедаются, ею – плачут.

Лев Толстой ушел из Ясной Поляны. Ренэ Генон – из католической Франции – в мир Ислама. Николай Клюев – из светских поэтических салонов – в мир нищеты и юродства. Цветаева, Бунин, Зайцев – из убитой старой России-Родины – на чужбину.

Федор Сухов тоже уходит.

Уходил. Ушёл.

И тем самым – вернулся.

К своей родной Библейской, возлюбленной вечности; к самому себе.

Навсегда.

Преисподнего царства страшилище, Зверя дивьего цепкие лапища, — Как из Ада я, как из узилища, Уходил из зловонного капища. Удалялся от Маркса, от Ленина, От всесветного столпотворения,