Елена Ковалевская – Письмо, с которого все началось (страница 96)

- Бездари! - скривился епископ. - Упустить такую возможность! - он в сердцах махнул рукой. - Надеюсь, в следующий раз, когда вновь удастся поймать еще одного любопытного, они будут более аккуратны! Если будет - этот следующий раз... Что-то я сильно сомневаюсь. Думается мне, что наш таинственный интересующийся вряд ли допустит еще одну ошибку, и вновь станет кого-то ко мне подсылать. Теперь придется ждать новых действий, только уже с неизвестной на этот раз стороны. Ну, как вновь вздумает отравить меня, только не столь поспешно и топорно, как в тот раз, а как-нибудь виртуозно? Например, на обеде, где отказаться есть никак нельзя? А то подкинут отравленную вещь или книгу? Зашьют в обивку мебели ядовитую иглу, и я сяду на нее? Надышусь чем-нибудь? Да вариантов великое множество! Можно сказать - простор для воображения!

Епископ с шумом выдохнул, пытаясь унять нервное негодование.

- Ваше преосвященство, - осторожно начал Боклерк. - Я всеми силами постараюсь, чтобы ничего подобного не произошло.

- Я в тебе не сомневаюсь, - мягко заверил его Констанс, немного остывая. - Ты, да еще несколько братьев самые верные мои люди. Но ты Боклерк, пожалуй даже самый верный из всех. Я ценю это. Знай.

- Благодарю, ваше преосвященство, - секретарь склонил голову. - На этом письмо заканчивается. Теперь скажите мне, что передать брату Джарвису и брату Лафе?

В этот момент в двери постучали, а затем в комнату вошел высокий и широкоплечий мужчина. Он, как и все братья ордена Святого Варфоломея Карающего был облачен в серую рясу, подпоясанную широким поясом, и скапулире одетом на голову. Весь его вид, от могучего телосложения до одеяния, говорил сам за себя: в епископские покои зашел боевой брат, ни младший, ни старший, а именно просто боевой брат, ведь младшим боевым братьям не полагался такой широкий пояс, а старший обязательно откинул бы скапулир на плечи.

- В обитель вернулся его преосвященство Убертин. Его Высокопреподобие послал меня сообщить вас об этом, - басом выдал он, по военному четко отрапортовал и, развернувшись на месте, едва ли не печатая шаг, покинул покои.

- Вернулся наш сплетник, - фыркнул Констанс, когда за братом закрылась дверь. - Вот увидишь Боклерк, теперь меня чуть ли не каждый вечер этот старый и замшелый пенек будет приглашать к беседе и стараться выведать, что же мне тут понадобилось. Теперь будь в двойне осторожен при разборе документов. Убертин - та еще гадина! Он только с виду мягкий выживший из ума старец, а на деле не хуже Саскии будет. Одно счастье - власти у него маловато! - пояснил положение дел епископ и в очередной раз вздернул вверх сползающее покрывало. - Теперь давай вернемся к нашим делам. Бери перо и пиши, я буду диктовать письмо для Джарвиса и Лафе. А то не приведи Господь, без моего руководства они еще что-нибудь, вернее кого-нибудь запорют.

Ярко светило солнце в прозрачном и высоком небе, отражаясь мириадами искорок от белоснежного ковра. Деревья из-за оттепели, покрытые инеем, причудливыми ажурными изваяниями стояли по бокам аллеи. Снег похрустывал, сминаемый башмаками из добротной свиной кожи. Для начала декабря день в этих широтах выдался теплым и очень мягким, пар небольшими облачками вырывался изо рта говоривших.

- Я так рад, что вы приехали сюда, - вздыхал один из гуляющих - согнутый, опирающийся на палку старик. Лицо его, однако, было загорелым и обветренным, и явно принадлежало человеку, привыкшему проводить много времени на открытом воздухе. Белоснежные брови, седая грива, непокорно выбивающаяся из-под капюшона пелиссона, словно бы выгоревшие на солнце бесцветные глаза, выступающий крючковатый нос и узкие, слегка с синевой, губы выдавали преклонный возраст. Именно таков был епископ-суффраган Убертин. - Мне одиноко, и особо не с кем поговорить по душам. Дьедоне еще молод, сущий мальчишка по сравнению со мной! Вы же, человек умудренный опытом и знаниями, столь долгожданный для меня собеседник. Ну же, расскажите мне, что же происходит ТАМ? А то у нас здесь в провинции сплошь скука и тоска, совершенно нет ничего выдающегося, - продолжил сетовать он.

Констанс - второй из гуляющих по монастырскому парку - был не в восторге от этого моциона, ведь ревматизм, расшалившийся к перемене погоды и мучивший его последние дни, сильно вымотал. Однако делать было нечего, отказываться нельзя, вроде как - гость в монастыре, да и сослаться на недомогание тоже невозможно, ведь он епископ боевого ордена. И теперь его преосвященство неспешно шел рядом с епископом-суфраганом Убертином, тяжело опирающимся на свою сучковатую палку, но упорно ковыляющим по аллее.

- Ничего особенного, - начал нехотя Констанс. - Все как обычно: Его Святейшество Папа Геласий IX мудро управляет нами, да продлит Господь его дни, и даст новые силы. Мы же дети его, послушно все исполняем.

- Уж прямо так и послушно, - лукаво бросил епископ-суффраган. - Дети редко бывают покладистыми и иногда шалят. Я бы даже сказал, что чем младше ребенок, тем он проказливее. Ну не томите, рассказывайте, порадуйте старика.

- Я, знаете ли, в этот год был далек от Святого Города, так что многое пропустил. Меня в основном занимают дела епархии, - принялся выкручиваться Констанс, мысленно прикидывая, какую бы устаревшую и самую незначительную сплетню скормить суффрагану, но на ум, как назло, ничего не приходило. Да и вновь начавшие мозжить колени весьма отвлекали и сбивали с мысли.

- Выше преосвященство, - Убертин повернул лицо к епископу, сощурившись от яркого солнца. - Вы уж пожалейте меня, не обижайте. Или думаете, я не знаю что вы первый достойный доверия, и поэтому не можете все время уделять только епархиальным проблемам? У нас тут события весьма бурные, а уж у вас ТАМ и подавно. Вот, например, недавнее: после долгого судебного разбирательства богохульника и еретика бывшего герцога Мильтона Амта четвертовали и жену его Амарис вместе с ним. А все почему? Потому что богомерзкими деяниями занимались, закон Церкви попирали. И скоро у нас будет новый истовый верующий и преданный короне герцог Амт. Правда, там что-то с передающей по наследству фамилию дочерью непонятно, то ли нашли ее, то ли наоборот не нашли. Видите, какие события! В ауберге же дела поважнее происходят?!

- В ауберге у нас никого не жгут и не четвертуют принародно, - скривился Констанс. Он не любил всю эту грязную возню и раздел наследства при помощи силы Церкви, но с другой стороны каким еще способом удержать в узде непомерно наглеющее дворянство?! - В основном открытые обеды, да праздники, посвященные дню святого покровителя ордена. Но если уж вам хочется что-нибудь этакого, то пожалуйста...

Епископ принялся рассказывать безопасные, и не касающиеся его сведения о Бейлифе Цемпе, о смещении адмирала Форсина, умолчав о своем участии при этом. Ему проще было поделиться такой информацией, нежели продолжать открещиваться от расспросов настырного суффрагана, затягивая прогулку с вновь разболевшимися коленями. А Убертин, вцепившийся как клещ, казалось был готов хоть весь день бродить по аллеям парка, стремясь выведать крохи сплетен из Sanctus Urbs.

Когда Констанс вернулся к себе замерзший и злой, с вдобавок безбожно обострившимся ревматизмом, в покоях его в нетерпении поджидал брат Боклерк. Едва епископ вошел, как секретарь бросился к нему навстречу, поспешил снять с него пелиссон, усадил в кресло, стоявшее у камина, разул и завернул его ноги в нагретое одеяло.

- Не желаете ли горячего вина с пряностями, ваше преосвященство? - спросил он участливо.

- Не помешает, - кивнул епископ. - Этот Убертин невыносим! Таскал меня битый час по морозу, показывал деревья в инее, словно в детство впал! Поскорее бы он на самом деле из ума выжил! Чтоб от него отвязаться, я ему едва ли не половину сплетен Святого Города пересказал. Ужас! А нам еще придется сидеть здесь, Бог знает сколько!

- Не придется, - едва сдерживая волнение, ответил Боклерк. - Посмотрите, что я нашел! - Он протянул епископу желтый, обкрошившийся по краям пергаментный лист. - Это запись единственного допроса епископа Сисвария! Видимо поначалу он был весьма растерян, сразу после ареста и предъявления ему обвинения. Находясь под впечатлением от возможности деградации, он проболтался, а потом одумался, пустил в ход деньги или еще что случилось... В общем, больше ни одного документа не сохранилось. Позднее он проходил не как обвиняемый в грешном деянии, позорящем сан священнослужителя, а как пострадавшая сторона. Я тайно изъял сей лист из подшивки, и вынес под сутаной. Это единственный документ, указывающий...

- Не тараторь ты, дай прочесть, - отмахнулся от оживленной и нервной скороговорки секретаря епископ.

Боклерк, отошел к столу и принялся лихорадочными движениями перекладывать разложенные бумаги. Через минуту раздался удивленный и одновременно с оттенком торжества возглас Констанса:

- Боклерк! Невероятно! Уму непостижимо! Кто бы мог подумать?! - секретарь бросился к камину, где возле кресла стоял епископ и потрясал зажатым в руке листом. - Сисварий получает свои огромнейшие деньги от домов терпимости, в которых сам подхватил заразу! Никто и в горячечном бреду вообразить бы такого не мог! Да простит меня Господь за столь грязные слова, но теперь мы держим этого Святого Сифилитика за... За яйца!