Елена Кондрацкая – Восход над деревом гинкго (страница 9)
Я блуждаю глазами по дому. Кухня открывается в большую гостиную с ковром на полу, в ней стоит шкаф с фарфором. Есть телевизор, новый холодильник. Не вижу ни молитвенного барабана, ни курильницы.
– Помогал когда-нибудь буддизм или шаманизм? – спрашиваю я.
– Нет. Ничего не помогало. – Выражение его лица не меняется. – Все это из нас вычистили. Головы были пустыми.
В конце концов он стал зарабатывать на жизнь скотоводством, работал в местной администрации, когда времена улучшились. Стена за моей спиной увешана старыми календарями и кучей фотографий – дети, внуки, правнуки – большая теплая семья, начало которой дал сирота, родившийся в никуда. Мне интересно, представлял ли он когда-нибудь свой дом в детстве на пастбище. Но он говорит только: «Я здесь».
Чего бы он ни добился, он сделал это благодаря природной сообразительности: бурятскому интеллекту, который все еще вызывает недовольство доминирующих в стране халха-монголов, а также предполагаемому сговору бурят с Россией в 1920-е годы. Чимент слишком осмотрителен или вежлив, чтобы жаловаться на такие предубеждения в присутствии Батмонха, но замечает перед нашим уходом:
– Вы можете прочитать в книгах, что тут происходило, но они часто ошибаются. Я говорю вам: всё творят люди, а не режимы. Половина случившегося вообще не имеет отношения к политике. Тут были личные чувства – ревность, злость, старые распри…
– Многие ли это помнят? – спрашиваю я.
– Слишком мало тех, у кого общее прошлое со мной. Молодые вообще не могут этого понять. Они живут в другом мире. Они даже восхищаются Чойбалсаном. Говорят, что он был великим стратегом и государственным деятелем. Я говорю, что он был чудовищем. Я это попробовал. Они – нет.
Возможно, психические раны старой диаспоры и в самом деле пропадают. Молодые поколения, не понимающие Чимента, обретают свою национальную идентичность не на связанных с Россией территориях, откуда они произошли, а здесь – на своей монгольской родине и в своем родном языке.
Когда мы с Батмонхом обедаем в видавшем виды ресторанчике, по телевизору над нашими головами показывают старый черно-белый пропагандистский фильм. Трое апатичных молодых людей по соседству и маленькая девочка смотрят вверх на властного Сталина, совещающегося с подобострастным Чойбалсаном, грудь которого увешана орденами. Фильм придает обоим тиранам сумрачную внушительность, поскольку они двигаются и говорят не в человеческом мире Чимента, а в конкурирующем мире, где историей манипулируют. Скучающие мужчины встают и уходят, а глаза маленькой девочки робко мечутся между телевизором и диковинным иностранцем.
Уплетая лапшу, Батмонх игнорировал экран. Но теперь он говорит:
– Я думаю, что в то время убили пятнадцать процентов нашего народа. Почти у всех, кого я встречал, семейные истории расплываются пятнами в 1930-е годы. Дальше никто ничего не знает.
– Твоя мать тоже? – спрашиваю я.
– Ее воспитывали в другой семье. Ее настоящий дед исчез, думаю, убит. Он стал монахом, и его предали.
– Кто предал?
– Младший брат. Донес и сам арестовал.
После отъезда из Улан-Батора я не видел никаких признаков буддизма. Везде, где мы проезжали, я высматривал дацаны, но их в этих краях практически не осталось. Казалось, что вера так и не оправилась от жестоких репрессий 1930-х годов. Единственный лама в Биндэре болел; монастырь в Батширээте стоял в руинах; в Баян-Ууле – последнем поселении перед тем, как Онон уходит в Россию – лама уехал на похороны.
Тибетский буддизм, который распространился по стране в семнадцатом веке, внес свою долю преследований. Иногда он брал на себя шаманские обряды и духов под другими именами; взял даже поклонение Чингисхану, и ламы вместе с местными вождями проводили грандиозные церемонии у
В последний раз по практически бездорожной степи мы едем к монастырю, который, как надеется Батмонх, еще существует. В месте, где мы в очередной раз пересекаем Онон, его воды прорезают крутые склоны податливой земли. Находим какую-то ночлежку, где урывками спим в одной узкой комнате – с единственной лампочкой и без воды. На следующее утро петляем по лугам и добираемся до скрытой долины. Стоянка для путешественников пуста. К монастырскому двору ведет небольшой мостик и дорожка из погрузившихся в воду камней. За восемьдесят лет двор зарос, а храм превратился в руины. По словам смотрителя стоянки, когда-то тут жили 120 монахов, но их казнили в 1930-е годы. Недавно кто-то привозил сюда шамана, чтобы поместить здесь доброго духа. Шаман сказал, что ощущает кровь и насилие, изгнать которые ему не по силам. Когда я вглядываюсь в мутные окна, я вижу только разрушающийся молельный зал и расползающуюся плесень.
Мы направляемся к российской границе через заросли сосны и плакучей березы. За ними открывается равнина, а дальше за степью взмывают суровые вершины. На импровизированной пограничной заставе дородный начальник ведет нас туда, где река уходит из его страны, направляясь в Сибирь. Однако тут мы границу перейти не можем – ближайший пограничный пункт для иностранцев расположен в полутора сотнях километров восточнее, в Эрээнцаве. Но он отводит нас по заросшей тропинке к сломанным железным воротам с надписью: «Российская граница – 200 метров». Вокруг них мы проходим к Онону, похожему на сталь и быстро текущему на север – к бледнеющим горам.
– Там Россия, – говорит он. – Люди тонули, пытаясь перебраться тут через реку.
Но он не объясняет, как и почему.
Батмонх спрашивает:
– Сфотографировать можно?
Начальник смеется:
– Можно. Но в интернет не выкладывайте.
Еще через два дня по пустой равнине мы добирается до Эрээнцава. Батмонх и Тохтор тихо переживают за меня. Где я остановлюсь? Как я буду двигаться дальше? Я, естественно, не знаю. Написанная на лице Батмонха озабоченность вызывает настороженность и у меня. Возможно, я стал слишком полагаться на его изобретательность и своеобразную сдержанную заботу. Он просит меня написать ему и, возможно, прислать что-то почитать. Конечно, я пришлю ему рассказ о нашем путешествии, если он увидит свет. Мы неуклюже обнимаемся, и я шагаю к российской границе с возбуждением от новизны и некоторой опаской.
Глава 3
Договор
В пустынной местности, окаймленной очередными горами, только Онон отблесками обозначает движение. Поток дает иллюзию цели, и, подобно всем великим рекам, его исток может вызывать у местных жителей почти мистическое очарование, словно в нем хранится тайна рождения, в то время как устье вызывает ассоциации со смертью. Для большинства бурят, живущих у Онона, достаточно, что река вытекает из священных гор Хэнтэй и уходит в неизвестность. Для европейского глаза странно, что по берегам нет людей: животноводы предпочитают мясо рыбе, и это усиливает одиночество Онона. Берега кажутся голыми не из-за пренебрежения, а из-за врожденного благоговения. Возможно, вы не очиститесь в водах, но если зачерпнете их для омовения, то сама река останется неоскверненной. Ее магия заключена в стихийном потоке.
Дальнейший ее ход пленяет сердце. На протяжении 500 километров передо мной она двигается на север, петляя и задерживаясь в отдаленных долинах, пока не встретится с Транссибирской магистралью и не повернет на восток под русским названием Шилка[24]. Еще 550 километров она двигается сквозь горы по направлению к Китаю. Там она оказывается всего лишь в 300 метрах над уровнем моря, но по-прежнему далеко от океана, и на ее берегах появляется сибирская тайга; это самый обширный лесной регион на планете. Еще 1700 километров – уже под названием Амур – этот мощный поток определяет границу между империями Китая и России, взаимная подозрительность которых разрушила практически все мосты между ними. Наконец, около Хабаровска, своего крупнейшего города, Амур поворачивает к северу и превращается в широкий лабиринт смещающихся протоков и островков – кошмар моряка, – двигаясь к пустынному Охотскому морю и Тихому океану.
Я стою у Онона спиной к сторожевой вышке российской границы. Отправившись из Эрээнцава, я покружил пять дней и вернулся к реке – автостопом (подобрала какая-то монгольская семья), а потом российским автобусом на северо-запад. В один из угасающих дней я видел колонну танков на прицепах, двигающуюся в противоположном направлении, армейские грузовики, заполненные сонными солдатами, насчитал пятнадцать бронемашин, выстроившихся в ряд на поле. Я не особо задумывался об этом – решил только, что передислоцируются какие-то пограничные батальоны. Нашел небольшую гостиницу в Агинском (местный административный центр) и заснул во внезапной роскоши номера, имеющего собственную ванную комнату.
Сейчас я ощущаю бинокль часового на вышке за своей спиной. Я добрался сюда на старенькой машине с людьми, которых встретил случайно. Тихий монах из дацана[25] в Агинском – не бурят, а русский – отправлялся со старым другом к границе по пустынной дороге. Попадать в Монголию Дмитрий и Слава не собирались, но планировали пройти вокруг одной близлежащей горы. Потом их заинтересовало моей путешествие вдоль реки, которую они едва знали. И вот мы смотрим на север, в сторону Сибири: буддистский монах Дмитрий – маленький, закрывающийся от ветра капюшоном, и его большой косматый друг Слава, который замечает лишь одно: «Посмотрим, насколько хватит нам бензина…»