Елена Комарова – Адвокат вампира (страница 63)
Они услышали грохот и звериный рык за тяжелой полуоткрытой дверью в конце коридора – именно оттуда выбежала Ирен несколькими секундами ранее. Джонатан махнул рукой Эрику; не говоря ни слова, тот метнулся к двери. Молодой человек быстро сжал пальцы Ирен в попытке чуть приободрить и бросился вслед за французом, на бегу взводя курок револьвера.
Аурель, слабея, пропускал удар за ударом. Он еще пытался сопротивляться – собрав последние силы, отцепил от себя оборотня, извернулся, сбросил его, а сам замер, на коленях, ловя ртом воздух и опираясь на правую руку. Левая, вся в крови, была неестественно вывернута. Оборотень, с хрипом дыша, поднялся и перекатился назад. Он наотмашь ударил графа по лицу, срывая лоскуты кожи со щеки. Аурель повалился на пол.
Это был момент триумфа. Сейчас Николае расплатится с этим паршивым мальчишкой за все унижения, которые причинили носферату его семье.
Эрик успел на место сражения первым. Взмах полы пальто – оборотень дернулся, ловя движение краем глаза и даря графу еще немного времени. Николае был намного выше, чем Эрик, массивнее, но секундной заминки хватило бывшему Призраку Оперы. Тонкая, но на диво прочная петля захлестнулась на шее оборотня. Он дернулся назад, захрипел, вцепился пальцами в шнурок на горле, пытаясь освободиться. Эрик с проворством, едва ли уступающим носферату, скользил за спиной у бьющегося монстра, затягивая удавку все сильнее.
Николае, оставив попытки порвать шнурок, рванулся вперед и резко повернулся, опережая Эрика. Его морду исказила жуткая гримаса. Он взмахнул лапой, но схватил лишь воздух. Эрику удалось уклониться и второй раз, отделавшись порванной полой пальто.
Петля все еще болталась на шее оборотня, запутавшись среди косматой шерсти, а в пылу сражения лопнула и тесемка, удерживающая маску. Она сорвалась с лица француза, отлетела куда-то в сторону, и Джонатан невольно отшатнулся – настолько ужасное предстало зрелище: оборотень, давно отбросивший человеческую личину, и Эрик, человек без лица.
Увернувшись и прыгнув, Эрик приземлился на спину оборотня, стиснул его железной хваткой, оттаскивая прочь – физическая сила Призрака Оперы была столь велика, что он удерживал рвущегося из его рук монстра несколько секунд, прежде чем тот освободился и одним чудовищным ударом отшвырнул противника вслед за маской.
Замерев на мгновение, оборотень словно выбирал, уничтожить ли ему первым ненавистного стригоя, или же вмешавшегося жалкого человечишку… и в ту же секунду раздались выстрелы. Один, второй… Оборотень издал вопль, какой, должно быть, издает смертельно раненый зверь, изрешеченный охотниками. Вращая глазами, с разинутой пастью – с губ срывалась пена, – он встал во весь рост. Шерсть на холке поднялась дыбом. Отверстия от пуль, пробивших его грудную клетку, дымились.
Эрик подскочил, виртуозно уклоняясь, чтобы не попасть под взмах могучей лапы, едва не споткнулся о ногу Ауреля, сгреб того и оттащил в сторону.
Джонатан выстрелил еще раз.
Оборотень зарычал в последней отчаянной попытке прыгнуть и рухнул безжизненной бесформенной тушей к ногам адвоката.
Ван Хельсинг замер. Человек, создавший портрет, был, вне всякого сомнения, гением. Рука наносила мазки уверенно, словно ею руководили высшие силы. Великолепно выписанные вишневые драпировки, скрупулезность в мельчайших деталях, тончайшие линии, легкость и воздушность, окружавшая фигуру Грея, говорили о великом мастерстве художника. Бэзил Холлуорд интуитивно нашел свой стиль и манеру письма, взял все лучшее, что было у предшественников: фламандцев, столь любезных сердцу Ван Хельсинга, великих мастеров итальянского Возрождения, счастливо избежал влияния импрессионизма и сентиментализма и создал то, к чему стремится – по крайней мере, должен стремиться – любой художник. Шедевр.
Об удачно написанной картине говорят, что автор «вложил в нее всю душу». Несомненно, Холлуорд вложил если не всю душу, то большую ее часть. И какой широкой, открытой душой обладал этот человек, если даже то, что сейчас представлял собой портрет Дориана Грея, не могло этого скрыть.
Вглядываясь в искаженные злобой черты лица с холста, профессор поймал себя на мысли, недостойной его возраста, положения в обществе и высокого интеллекта. С парадоксальным удовлетворением он отметил, что Дориан Грей, которому должно быть не более сорока лет, на портрете выглядит старше, чем сам Ван Хельсинг.
– Если правда то, что здесь отражены пороки, если этот отвратительный старик, запечатленный в портрете на века, – Грей, каким он должен был стать и во что сам себя превратил, – пробормотал Ван Хельсинг себе под нос, доставая из кармана плоскую флягу и отворачивая горлышко, – боже правый, я даже не хочу знать, сколько ему пришлось грешить и какие преступления совершить, чтобы превратиться в такое…
Человек на портрете был безобразен настолько, насколько красив был Дориан Грей. Природный цвет волос мерзкого старика не угадывался, они поседели и поредели. Щеки утратили былой румянец, покрылись нездоровыми пятнами. Руки с пигментными пятнами, пальцы, скрюченные артритом… Слезящиеся глаза – признак конъюнктивита, губы ввалились – пожалуй, за ними нет многих зубов… Признаки больной печени, гнойной инфекции… Налицо, точнее, на лице – признаки увлечения опиатами и другими «прелестями», дозволенными и недозволенными.
Как можно так осквернить божий храм, этот венец творения, человеческое тело?! Ван Хельсинг облил портрет превосходным коньяком из фляги и зажег спичку.
Ему показалось… Нет! Не показалось! Лицо на портрете шевельнулось, губы дрогнули, глаза широко распахнулись и полыхнули красным огнем.
Этого не могло быть согласно законам материального мира, в которые свято верил профессор, но это было! Портрет оживал, чувствуя приближение неминуемой гибели.
Рука Ван Хельсинга дрогнула. Спичка упала на пол и погасла. Он спешно достал из коробка вторую и замер, вглядываясь в холст.
С ужасом и одновременно восторгом профессор смотрел, как портрет начал меняться – как если бы кто-то невидимой рукой стирал с лица старость, выписывая его заново, молодым и цветущим. Вот снова стали небесно-голубыми глаза в обрамлении длинных, почти девических, ресниц. Вот волосы удлинились и зазолотились…
Это могло означать только одно.
Они не успели! Он, Абрахам Ван Хельсинг, не успел!
Ван Хельсинг кинул горящую спичку в картину, тут же занявшуюся пламенем. В огне портрет менялся еще стремительнее и вскоре явил собой шедевр, созданный Холлуордом двадцать лет назад: невинное чистое лицо ослепительно красивого юноши, не обремененного трудами, думами и заботами. Свежий, как цветок в петлице у щеголя, с легкомысленной, словно полет бабочки, улыбкой, Дориан Грей прежний бросил взгляд на профессора, и это было последнее, что увидел портрет до того, как оригинал окончательно утратил человеческие черты.
Ирен опасливо перешагнула порог и прижала руку ко рту при виде открывшейся ее взору картины разрушения, расписанной кровавыми тонами. Она нашла взглядом графа и поспешила к нему, случайно задев подолом платья что-то маленькое и легкое. Это была всего лишь маска, похожая на венецианскую карнавальную, из белой, тонко выделанной кожи.
Джонатан поднял маску и протянул Эрику, который сгорбился у стены, прикрывая лицо ладонью.
– Кажется, это ваше.
– А шнурка у вас нет? – спросил Эрик. Джонатан качнул головой.
– Давайте попробуем так приладить, – сказал он. – И что вы мнетесь, как барышня, после всего увиденного здесь вы думаете, меня беспокоит ваша внешность?
Эрик одарил Джонатана странным взглядом желтых глаз и отвернулся, пока адвокат прилаживал тесемку.
Закончив и вернув маску владельцу, Джонатан обернулся к графу.
Аурель, поддерживаемый Ирен, попробовал подняться – безуспешно. Джонатан протянул ему руку:
– Целы?
– В основном – да, – с трудом выдавил разбитыми губами носферату. Ухватившись за руку адвоката, он с его помощью сумел все же встать на ноги, пошатнулся и упал бы снова, не подставь Джонатан плечо. Даже беглый взгляд позволял охватить жуткую картину: одежда пленника превратилась в окровавленные лохмотья, лицо и тело – там, где оно было видно сквозь прорехи – покрывала свежая и уже запекшаяся кровь, вывихнутая рука так и болталась безжизненной плетью вдоль туловища. Но Аурель был жив – и это главное. Дальше удивительные возможности организма вампира помогут ему прийти в себя.
Осторожное прикосновение к вывихнутому плечу вызвало болезненное шипение сквозь зубы, а затем Аурель не смог сдержать крик от резкой боли.
– Все, – сказал адвокат, продолжая поддерживать графа. – Я вправил вам плечо. – Ноги вампира подкашивались, он практически повис на Джонатане, и тот быстро прошептал ему на ухо: – Вам нужна кровь?
Аурель дернулся и изумленно взглянул в глаза спасителю. В его взгляде Джонатан прочитал ответ.
– Эрик, помогите мисс Адлер, – велел он. – Уведите ее отсюда. Мы последуем за вами.
Француз открыл рот, увидел выражение лица Джонатана и кивнул – кажется, это стало неожиданностью даже для него самого.
– Идемте, мадемуазель, – пробормотал он по-французски и вежливо, но непреклонно подтолкнул пытающуюся слабо протестовать Ирен к выходу из комнаты.
– Благодарю вас, мистер Харкер, – сказал Аурель минутой позже, присаживаясь на то, что осталось от некогда роскошного кресла, испытавшего на себе гнев двух нелюдей. Джонатан, достав из кармана носовой платок, пытался замотать запястье. Получалось не слишком ловко, но с помощью зубов ему удалось затянуть узел. Он вернул на место закатанный рукав рубашки, надел пиджак, достал из кармана пустой револьвер и принялся перезаряжать его.