Елена Клещенко – Руны и зеркала (страница 20)
– Я вас по браслетам всех вижу, сукиных детей. Все уже пришли, одного тебя где-то носит.
– Я… просто…
– Я тоже не сложно, – оборвал Мухоморыч. – Иди в подсобку, там они.
В подсобке было тесновато от книжных стеллажей. Кто-то поставил на пол туристический фонарь, который светится после встряхивания, и казалось, что горит маленький костер. Вокруг фонаря, скрестив ноги по-турецки, сидели Ольга, Тикиляйнен и неизвестная Анастасу женщина в одежде персонала. Пророк, у которого одна нога не гнулась, подпирал стеллаж.
– Добрый вечер, – сказал Анастас. – С днем рождения, Ольга.
Он неловко вытащил из кармана пластиковую трубочку от пентазина, внутрь которой ему с большими предосторожностями удалось вложить три сиреневых цветочка, найденных в парке во время прогулки.
– Ой, спасибо тебе! – обрадовалась Ольга, вскочила, переступила через фонарь и поцеловала Анастаса в щеку.
– Ого, ловкач! – уважительно сказал Тикиляйнен. – А я, главное, тоже видел растительность эту, но не смикитил!
– Так. Германа ты знаешь, Пророка тоже. А это – Софья. Она работает в столовой.
– Очень приятно, Анастас.
– Она – жена Мухоморыча. Типа наш агент у свояков, – пояснил Тикиляйнен.
Софья достала из-за спины небольшую коробку, поставила ее рядом с фонарем и открыла. В коробке оказался нарезанный на аккуратные ломти пирог. Рядом с коробкой Софья поставила термос и четыре пластиковые чашки.
– Вот, Ольга, ребята, – сказала Софья. – Это лимонный пирог и кофе. Оленька, дорогая, с днем рождения тебя!
– Спасибо, Софочка! – обрадовалась Ольга. – Налетай, ребята! Этот лимонник стоит того, чтобы съесть его горячим!
Софья разлила кофе по чашкам и протянула куски пирога Анастасу и Пророку, а Тикиляйнен схватил пирог сам. Лимонник действительно оказался очень вкусным, и Анастас подумал, что это первая за месяц еда, которую он съел с аппетитом. Тикиляйнен достал из кармана маленькую пластиковую фляжку и протянул ее Ольге:
– С днюхой еще раз! Будь счастлива!
– Это что? – удивилась Ольга.
– Чистейший медицинский спирт! – с гордостью сообщил Тикиляйнен. – Смиксованный с чистейшей водой из-под крана один к одному!
Фляжка пошла по кругу и каждый сделал из нее маленький глоток. Пророк подошел к Ольге сзади и опустил ей на голову шапочку, сделанную из фольги. Сверху эта шапочка сходилась в длинную пипку, так что вся конструкция была похожа на богатыский шлем.
– С днем рождения, Ольга, – сказал Пророк. – Хотел бы я сказать, что это вот мое личное изобретение, так не скажу – умные люди до меня изобрели. Самая надежная защита от мозговых лучей, самая!
– Спасибо, Пророк, – сказала Ольга, поднялась и поцеловала старика. – Я, конечно, во всю эту херню с мозговыми паразитами не верю, но буду иногда надевать.
– Не верь, – разрешил растроганный Пророк. – Она всё равно сработает как надо.
Глаза привыкли к полутьме, и Анастас понял, что стеллажей тут гораздо больше, чем в основной библиотеке. И все они были плотно забиты книгами. В воздухе витал сладковатый запах бумажной пыли.
– Тут очень много книг, – сказал Анастас. – Почему их не выставляют в библиотеку?
– А зачем? – спросил Пророк.
– Ну не знаю… Их же зачем-то печатали?
– Тех уж нет, для кого их печатали, – грустно сказал Пророк. – Как в тридцать восьмом мозгового паразита придумали, так и стали вымирать…
– Таких, как мы, на Земле осталось чуть больше половины процента, – сказала Ольга и потрясла фонарь, чтобы горел поярче. – Раньше слепых было больше.
– Зато теперь нет слепых, – сказал Анастас. – С помощью TALCH могут видеть даже слепые от рождения.
– Зато теперь есть мы, – мягко сказала Софья.
– Не скажу за всех, но лично мне было очень хорошо в том мире, где меня теперь нет, – сказал Анастас, почувствовав, что у него покраснели от злости уши. – Я общался, развлекался… Да и черт бы с ними, с развлечениями этими! Я учился на врача! Хочу быть врачом, хочу спасать людей! И я прорвусь обратно, мне тут плохо!
– А я хочу удалбываться нейт-стаффом, – сказал Тикиляйнен. – Человек рожден для счастья, мне в прошлый раз даже Марфа говорила.
– Мозговые паразиты! С Марса ли, из ада ли… Вот я сейчас расскажу…
– Подожди, Пророк, постой! – сказала Ольга.
Она подошла к Анастасу близко-близко и посмотрела на него снизу глубокими черными глазами. Ни одна девушка не приближалась к нему так. Ни одна девушка не смотрела на него так. Он чувствовал ее дыхание, запах, даже тепло ее тела.
– Анастас, есть только человек, – прошептала Ольга. – Остальное – наносное, финтифлюшки. Вы пьете стихи, как витаминки, улучшающие мозговую перистальтику, а ими воскрешают мертвых.
– Столько пафоса, – пробормотал Анастас. – Меня сейчас стошнит.
Ольга встала на цыпочки и поцеловала его в губы, долго, жарко.
– А теперь? – спросила она.
– Этот новенький просто жжот! – возмутился Тикиляйнен. – Только апнулся, а уже обрисовали!
– Он придет к нам, придет, – сказал Пророк. – Да будет проклят прогресс!
– Прогресс не остановить, – сказал Анастас.
– А вот и нифига! Остановить! – вскочил Тикиляйнен. Он выхватил из кармана пластмассовую вилку и взмахнул ей, как волшебной палочкой. – Налагаю на прогресс заклятие мороженой улитки! Пынь!
Фонарь едва тлел, так что можно было и не закрывать глаза. Ольга читала стихи тихо-тихо, едва слышным шепотом, но от ее голоса приподнималась штора в той самой комнате, за окнами которой шел праздник. Анастас видел высокий холм, заросший оливковыми деревьями, но вытоптанный на плоской вершине. Деревья клонились ветвям к поверхности небольшого пруда, рядом с которым была выстроена башенка с цифрами «1826» под деревянной крышей. Окончилась похоронная служба, из часовни расходились люди, одетые в длинные плащи. А на крыше часовни, равнодушный к суете людей вращался флюгер. Вращался денно, вращался нощно, вращался вечно…
Он проводил ее до комнаты и поймал за руку, когда она открыла дверь. Ольга обняла его, потом оттолкнула:
– Завтра, – сказала она. – Завтра…
Ольга не появилась на завтраке и не пришла на занятия. Ее не было на обеде и на прогулке. Она не появлялась в библиотеке и на ужине. Ее комната стояла пустой и открытой нараспашку, как при обыске. Тикиляйнен ничего не знал. Пророк ничего не знал. Софья рассказала, что за ней приезжала полиция.
Целый месяц Анастас читал стихи и до боли в голове пытался заглянуть в то окошко, которое Ольга открывала не только для себя, но и для других. Иногда ему удавалось ухватить сказку за пестрый хвост, но чаще он видел что-то вроде запыленного склада, забитого никому не нужным хламом.
Через месяц он прошел тестирование и набрал ноль целых тринадцать сотых балла. Он был признан абсолютной и неисправимой бестолочью.
Парни из новеньких поставили пластмассовую кадку посреди столовой. Мухоморыч притащил мешок модифицированной почвы и засыпал кадку до половины. Явилась предпраздничная Марфа, посадила в кадку шишку и наложила на нее заклинание Гулливера. Ёлка проклюнулась через минуту и пошла в рост с такой скоростью, что хруст стоял. Вылили шесть ведер воды, пока она не уперлась в потолок.
Анастас сидел в кресле и смотрел за окно, где сеялся с неба ледяной дождь, под которым раскисали дорожки и медленно, но верно умирал снеговик. Где-то там, в сыром парке, стояла непонятно для чего сделанная башенка. И она будет стоять так еще три сотни лет. И никакой флюгер ей не нужен.
На его коленях лежали пять конвертов.
Первое письмо извещало уважаемого г-на Клиента(тку) о том, что Страховая Компания (далее CK) предлагает Клиенту(тке) перейти на самостоятельную оплату своего пребывания в реабилитационном центре «Опора Жизни», поскольку долг CK перед Клиентом(ткой) будет окончательно погашен 10 января следующего года. С уважением, здоровья Вам и счастья!
Второе письмо было от мамы. Анастас решил открыть его последним, потому что прекрасно понимал, что в нем увидит.
Третье письмо было от Тикиляйнена. Даже не письмо, а открытка с изображением угрюмого здания и припиской: «Колония «Новый Путь». Мы перековываем людей!»
Четвертое письмо было от доктора Н. Э. Вокина.
Пятое письмо было от Ольги. Анастас не открыл его в этот Новый Год, не открыл его в тот день, когда сел в поезд до Владивостока. Не открыл его, сидя в самолете, летящем в Токио. И в Токио, перед операцией, он не открыл его тоже, решив для себя прочитать письмо, когда всё закончится. Или не прочитать вовсе.