Елена Клещенко – Птица над городом (страница 37)

— Нет. Лично мне ЭТО всегда только помогало. И в бизнесе, и в семейной жизни… нелепость какая-то, прошу прощения!

Он оставался спокойным. И, кажется, слегка злорадствовал.

— У нормальных людей, Галина Евгеньевна, — он подчеркнул слово «нормальные», — такое случается. Разве вы не слышали историй о том, как ученые уходят из науки, чтобы больше бывать с семьей, актеры — со сцены, балерины — из балета… Если в вашей жизни такого не было, значит, вам повезло. Но не у всех так удачно складывается.

— Понятно, — сказала я. — Спасибо. Так значит, у вас благотворительный проект?

— Можно и так сказать.

— И в качестве источника финансирования — какой-нибудь грант на возрождение… скажем, человеческого фактора в России?

— Да нет. Наш проект самоокупаемый. Более того, он приносит прибыль.

— Самоокупаемый. Хотите сказать, ваши клиенты платят вам? За то, чтобы избавиться от дара?

Белобрысый рассмеялся.

— А неплохая идея, мы об этом подумаем! Пожалуй, это было бы респектабельно, бесплатные услуги не вызывают доверия. С другой стороны, наживаться на чужом горе… как-то нехорошо, вам не кажется?

Глаза у него были светлые и пустые. Как дырки в бумажном листе, наклеенном на стекло. Ну, не хватало еще оказать страх перед этим красавцем!

— Значит, сейчас у вас другие источники дохода?

— Совершенно верно. Видите ли, конечно же, не всем этот дар мешает, тут вы абсолютно правы. Многие были бы готовы заплатить любые деньги, чтобы приобрести его.

— Приобрести? Это невозможно.

— Почему нет? Ведь оборотни, если не ошибаюсь, в течение жизни приобретают новые Облики, кроме врожденных?

— То оборотни.

Выражение лица моего собеседника внезапно изменилось.

— Ну да, разумеется. Оборотни, всемогущие и почти бессмертные, обитающие в своем замечательном мире, закрытом для презренных нормалов… Вам, лично вам, никогда не приходило в голову, что нормалы могут дать сдачи?!

— Не приходило, — ответила я. — Я нормалов первая не била, с чего бы им давать сдачи?

— Не били, конечно, я понимаю. Не снисходили.

Он взъерошил себе волосы обеими руками, вскочил, прошелся по кабинету.

— Вы умная женщина, Галина Евгеньевна. Вот как по-вашему: все люди и кучка оборотней — это хорошо, правильно?!

— Правильно? Что именно, простите?

— Вот это самое! Все человечество веками мечтало о победе над старостью, об умении превращаться в животных, о свободном полете, наконец. И потом все это достается кучке… неких существ, которые воображают себя избранными. Летают над Москвой на своих крыльях, пока быдло парится в пробках. Вот это — нормально?! Только честно, подумайте и ответьте!

Я подумала очень хорошо. От ответа зависело многое. Если не судьбы человечества, то моя персональная участь — наверняка.

— Это печально, Антон Михайлович. Но это естественно. Ведь есть, как вы говорили, гениальные актеры, балерины, ученые. И есть люди, которые с детства мечтают стать актерами, но не становятся. Или становятся всем смертям назло, но нет им от этого ни пользы, ни удовольствия. Просто у кого-то от рождения есть способности, а у другого нет. Вас это не возмущает?

— Мы говорим о разном, — резко ответил он. — Если человек хочет выучиться на актера или там певца, он может брать уроки, прикладывать усилия. В конечном итоге это все достижимо.

— А если человек страшненький брюнет ростом метр с кепкой, а хочет быть красивым высоким блондином?

— Какие проблемы? — Он пожал плечами. — При современной медицине и это достижимо, были бы деньги. А деньги — вопрос упорства.

— А если человек интегралов не понимает, а хочет стать математиком?!

— Да запросто. Или для вас новость, что при разумно сделанных вложениях поступление в определенный вуз гарантировано?

— Поступления вообще-то мало… — пробормотала я. — Знаете, Антон Михайлович, а ведь сами математики и актеры считают иначе. Никто из них не думает, что этот путь открыт для любого.

Он пренебрежительно хмыкнул.

— Это они вам на интервью говорят? Еще бы. Всякая привилегированная группа старается показать, какая она закрытая и избранная. А на самом деле по большому счету это вопрос чьего-то желания: кто войдет в группу, кто ее покинет… Это и к вашей группе относится, Галина Евгеньевна. Теперь — и к вашей. Легко, без п. ды, б…

Нецензурные слова прозвучали у него крайне неестественно. Как у младшеклассника, который впервые в жизни нашел случай произнести то, что давно репетировал в уме. Если Антон Михайлович рассчитывал меня шокировать, он прогадал: я слишком удивилась. Наверное, и это было заметно по моему лицу, потому что он покраснел.

— Всякая элитарность, Галина Евгеньевна, — это зло, с которым борются прогрессивные силы. Элитарность развращает, она порождает чувство превосходства — замечу, ложное чувство, ни на чем не основанное.

Где-то я это уже слышала. А, ну конечно: Лебедев с его панегириками советским школам и призывами упразднить нашу гимназию.

— Вы левый по убеждениям?

— С чего вы взяли? Я демократ. Я за равные возможности. Само понятие элитного кружка, в который никак невозможно проникнуть, оскорбительно для тех, кто не причастен к элите. Это понятие, применительно к вам, мы разрушили. Теперь нормал может стать оборотнем. Понимаю, вам неприятно это слышать, и тем не менее такова объективная реальность.

Я посчитала за лучшее смолчать. Все-таки он сумасшедший. Это никак не может быть правдой. В тридцать седьмом тайну оборотничества не смогли вымучить, ученые во всем мире бьются, а мне тут хиленький блондинчик, зеленый чай с зачесом, рассказывает, что умеет отнимать оборотневый дар… или наделять им нормалов… Бред. Но — деньги? Деньги у него откуда?

— Я удовлетворил ваше любопытство? — самым светским тоном спросил Антон Михайлович. — Теперь удовлетворите и вы мое. (Он нагнулся к селектору.) Вань, зайди на минутку. Вы прекрасно понимаете, что не сможете ссылаться на этот разговор со мной. А если и сошлетесь, ничего страшного, у нас мощное прикрытие. Но все-таки, для порядка… передайте Ивану, пожалуйста, ваш мобильный телефон, он ведь со встроенной камерой? А также иные носители информации, если они при вас есть.

Секретарь-бодигард подошел ко мне, мягко ступая, и протянул руку. Сопротивляться было глупо, я отдала свой телефончик. Как диктофон я его не использую, фотографий там, кажется, три, все они сделаны Машкой и представляют вдумчивому ценителю смутные образы уток в пруду. В записной книжке пусть роются… ох, вот же ж блин! Входящие! И почему я не стерла номер, с которого мне звонила Настя? Ведь собиралась…

— Еще какая-нибудь техника с собой есть? — безлично вопросил Иван, отрывая глаза от экранчика моего «самсунга». Что было на экранчике, я не могла разглядеть. Но не картинки точно.

— Вы уже закончили смотреть фотографии? — вопросом на вопрос ответила я. Что за хамство, в самом деле, — речь была о встроенной камере, а не о просмотре звонков.

Иван так же молча положил телефончик и бесцеремонно принялся меня обыскивать. Игры в политес кончились, и я не стала скандалить. Даже тогда, когда бодигард выудил из заднего кармана моих джинсов флешку.

Первая мысль — как жалко, любимая игрушка была. Синенький металлик с колпачком, обратно, небось, не получу. И только вторая: теперь всё.

Иван присвистнул, поманил хозяина рукой. Монитор стоял ко мне спиной, но я догадалась, на что они смотрят: в режиме слайд-шоу перед ними нарисовалась фотография пиар-менеджера компании «Веникомбизнес». Отлично сделанное, профессиональное фото… И зачем я, идиотка, не стерла файл, после того как показала Наталье?! Думала — вдруг пригодится? Точно, пригодится. Только не тебе.

Глава 17

Молодые особи птиц многих видов боятся всего живого и двигающегося, и только постепенно они узнают, кого им следует, а кого не следует бояться. А вот молодые галки ни перед кем не испытывают страха.

— Ты не вздумай оборачиваться, барышня. А то я по птицам стрелять не люблю. Жалко.

Я посмотрела в лицо охраннику. Обычный дядька, полноватый, усатый, на щетинистых щеках багровые пятна. Обычный пистолет в руке, такой же, как Валеркин. Ствол нацелен на меня.

— А по женщинам — любите?

— А ты не женщина. Ты оборотень.

— Понятно.

Чего же тут не понять. Птицу убивать жалко. Женщину — стыдно. А меня — почему бы и нет.

— Иди давай. Быстрее дойдешь, быстрее…

Он не договорил. А меня уже не хватило на новое ехидство. Не скажу, что страх мне не был знаком, при моей добровольной общественной нагрузке были случаи испытать это чувство. Но от страха и беспомощности вместе взятых я успела отвыкнуть. Со времен нормальской школы, где я училась в младших классах — только там, как бы плохо ни приходилось, пуля в спину мне все-таки не угрожала.

За дверью оказалась… лаборатория. Или медицинский кабинет. Или пыточная камера из фантастического фильма. Зашторенные окна, неоновый свет. Кресло с подголовником, снабженное ремнями, ошейником и ножными браслетами. И тип в расстегнутом белом халате. Кажется, знакомая рожа, особенно этот лохматый чуб и оттопыренная нижняя губа…

— Куда ее? — спросил усатый.

— Если птица, значит, наверх, — скучно ответил тип в халате и опустил вниз рубильник на пульте. — Всё, можно.

Меня пихнули стволом между лопаток.

— Поднимайся, барышня. По ступенечкам.

Ступенек было пять, они вели на помост, а наверху стояла арка. Не какой-нибудь помпезный портал в иной мир, а банальная такая арка, вроде той, через которую прогоняют публику у входа на выставки и театры на предмет выявления бомб.