Елена Клещенко – Настоящая фантастика 2014 (страница 90)

Попытка Потоцкого объединить искания большой литературы и научную фантастику вроде бы должна была меня воодушевить. Но я был вне себя от злости и поставил рассказу – стыдно сказать – одну звезду из пяти возможных. Мне показалось, что автор взял худшее из обоих направлений и смешал во взрывоопасных пропорциях.

«40 000 смертей бортпроводника Живова» – комбинаторный рассказ. Он состоит из 42 страниц, 42 фрагментов, разделенных на четыре группы. В первой и третьей группе – экспозиции и кульминации – по одному куску, так что выбирать не нужно. А вот во второй и четвертой группе – завязке и развязке – по 20 кусков, и тут открывается большой простор для маневра. Читатель должен проложить через этот лес свой маршрут. Самый короткий будет состоять из 4 фрагментов, самый длинный – из 42. В одном интервью Потоцкий на голубом глазу говорил, что изначально написал 40 000 текстов, в каждом из которых его главный герой трагически погибал, но потом выбрал один фрагмент из тысячи, чтобы сделать свой рассказ «хоть чуть-чуть читабельным». Кажется, интервьюер принял это за чистую монету.

Математическое замечание на полях: может показаться, что название рассказа вводит в заблуждение. Где же, спрашивается, 40 000, когда здесь всего-навсего 42 смерти? Но нельзя забывать о силе комбинаторики. Предположим, что под «смертью» в названии Потоцкий имел в виду множественную смерть бортпроводника Живова (что это значит, станет понятно ниже из краткого пересказа), описанную всем рассказом. В таком случае, каждый читательский маршрут – это одна смерть. А таких маршрутов астрономически много. Кратчайших, 4-страничных – всего 400 (первую и третью категорию можно не считать, а во второй и четвертой нужно выбрать по одному фрагменту из 20, итого 20×20 вариантов). А вот длиннейших, 40-страничных траекторий (приготовьтесь) – 59 190 122 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000 000, или же 5,9190122×10³⁶, или же ≈ 6×10³⁶. Читается это как 6 андециллионов, или 6 квинтиллионов квинтиллионов, или 6 триллионов триллионов триллионов. Цифра получается так: чтобы найти количество перестановок из 20 элементов, нам нужен факториал 20-ти, что равно 2 432 902 008 176 640 000. (Подразумевается, что если вы сначала читаете 14-й фрагмент, а потом 15-й – это отличается от случая, когда вы сначала читаете 15-й, а потом 14-й.) Остается возвести полученную цифру в квадрат (так как для каждой из 2 432 902 008 176 640 000 завязок у нас есть 2 432 902 008 176 640 000 развязок), и мы получаем количество маршрутов. Ясно, что теперь осталось подсчитать число 19-, 18-, 17-страничных прочтений и так далее. Вычисления получаются довольно громоздкими, поэтому достаточно просто умножить имеющегося гиганта на 17. (Во всяком случае, так я сделал 30 лет назад, мотивировав это следующим образом: «20-страничные варианты намного разнообразнее всех остальных; 19-, 18-, 17-страничные и так далее вплоть до 4-страничных прочтений лишь немногим обогащают общее количество маршрутов»). И вот мы получаем слегка завышенную, зато изящную оценку в 100 триллионов триллионов триллионов. Так что, если бы Потоцкий хотел быть честным с читателем, рассказ следовало бы назвать: «1,01×10³⁸ смертей бортпроводника Живова».

В той первой рецензии я сравнил рассказ с серией интерактивных книг под названием «Choose your own adventure» – «Выбери свое собственное приключение». Они были популярны в 1970-е годы в США. Читателю предлагалось самому выбирать, в каком направлении повернется сюжет. В конце каждой страницы был перечень других страниц, на которые можно прыгнуть. Как и у Потоцкого, там тоже были обязательные страницы (в том числе первая) и целый ассортимент концовок. Главное отличие, конечно, состоит в том, что у автора «40 000 смертей…» герой умирает во всех 42 фрагментах, что делает динамику читательского опыта слегка статичной.

Впрочем, нет. Умирает он только в 40 фрагментах. И вот тут-то начинается интересное.

Но сначала расскажу, что же все-таки происходит в рассказе. Речь там идет о некой расе под названием симфы: «бродяги высших сфер», «паломники квазиверсума», «ревизоры квантовых флуктуаций». За основу автор взял знаменитую трактовку квантовой механики, в которой система не выбирает одно из двух состояний, а принимает оба и таким образом разветвляется, причем одна из ветвей уходит в параллельный мир. И наша реальность – только один отросток чудовищно ветвистого древа. Точнее, гусеница на конце отростка, который ежесекундно удаляется от основания ствола на тысячу миров. Вся эта катавасия в рассказе называлась «симфеон», или «квазиверсум», или ПВА – «пространство всех альтернатив». Отсюда и «симфы» – существа, свободно путешествующие по древу альтернативных реальностей, челноки, прошивающие ткацкий станок мультивселенной. Живов – один из них.

В своей заметке тридцатилетней давности я довольно куце передал сюжет рассказа. Здесь позволю себе процитировать более позднюю статью, написанную пятнадцать лет назад, когда я уже значительно переосмыслил текст и глубже проникся его сюжетом (даже вдохновился им, как будет видно по стилю изложения):

Бортпроводником Живов был только в одной из реальностей – «материнской», той, в которой он вырос. И вот он оказывается обречен на 40 000 разнообразных кончин. Как это происходит? Все начинается в тот момент, когда он защелкивает ремень безопасности вокруг воздуха, во время традиционного никому не нужного инструктажа перед началом полета. В этот момент он проваливается в смерть – и в симфеон. Почему – в этом главная интрига рассказа. Оказавшись в квазиверсуме, на перекрестке переполненных меташоссе, он начинает путешествие по практической энциклопедии своих смертей.

(Замечу в скобках: этот казус в самолете – и есть первый фрагмент, экспозиция, которую нельзя пропустить.)

В мультивселенной Потоцкого каждое разумное существо – это не точка, а пространство, облако, размазанное по мириадам параллельных миров. Умерев в одной реальности, вы продолжаете безбедную жизнь в другой, третьей и энной. Вообще говоря, каждое отдельное действие в одном из миров – еле заметное коленце, которое выписывает только одна из миллиардов ваших ложноножек. И локальная смерть имеет значимость не бо́льшую, чем потеря ресницы. Но с бортпроводником Живовым происходит по-другому. Умерев в одной реальности, он умирает во ВСЕХ остальных.

Вообще в той статье я довольно много места уделил симфам. Следующий кусок непринципиален для понимания рассказа, просто любопытен:

Симфы – это «метатуристы поневоле», существа, случайно обнаружившие принципиальную многоплановость космоса, многомерные электрические овцы в момент короткого замыкания. К пробуждению симфа не обязательно приводит смерть. Это может быть любое продублированное событие. Например, одновременно в двух мирах вы выдираете себе волосок из носа – и просыпаетесь к высшей реальности. Получается так, будто двухполосная дорога сужается до однополосной, две далекие друг от друга ветви дерева снова срастаются, места для двух гусениц становится маловато – и одну из них выбрасывает в воздух между ветвями. (В другом фрагменте встречается такое объяснение: «Симф – это фасеточный глаз стрекозы, одна часть которого случайно увидела другую – и провалилась в reductio ad infinitum».)

Пробужденный симф может выбирать, чем ему заняться в муравейнике квазиверсума. Кто-то становится симфеологом – исследователем невообразимых глубин симфеона; кто-то – симфеоником, или симфантом, то есть сантехником собственного мультиразума, вантузом собственной творящей фантазии (сам акт воображения мира отпочковывает этот мир); кто-то – симфадуром, симфарадником, симфеткой. Несчастных постигает судьба симфобов и симфреников, счастливым уготован титул симфеарха – мудреца и покровителя симфов. Некоторые решают вернуться в свой локальный сон, многим это не удается, и они зависают в промежуточном состоянии. Но Живов не становится никем из них.

А вот дальше уже важнее:

Ему предстоит испытать все свои смерти – и после этого исчезнуть, стать по отношению к мультивселенной «нигдешним» и «никогдашним». Не нужно путать его параллельную множественную смерть с обычной кончиной. Нет, это – додекафоническая смерть, подлинное симфиаско. Космос вымарывает Живова из всех своих бесчисленных черновиков. Собственно, каждая смерть длится всего-то мгновение, и в какой-то момент, устав от мельтешения агоний, бортпроводник обнаруживает, что может абстрагироваться от происходящего, как бы встать в стороне от оркестра гильотин, неустанно отрубающих его головы. И вот, продолжая низвергаться в мультиад, равнодушно регистрируя отмирание очередного «я» (минус 21 грамм, минус 21 грамм, минус 21 грамм) и отмечая нюансы очередного экзистенциального спазма, Живов начинает расследование, которое и составляет суть рассказа.

Почему? Почему царь-колокол звонит по нему? Кто дал старт этому чудовищному некромарафону? Сначала бортпроводник поддается панике. Вереница трагических развязок без завязок кажется вызывающе бессмысленной. На помощь герою приходят другие обитатели симфеариума. Бродячий симфеонавт, коллекционирующий все аватары своего первого поцелуя, кратко вводит Живова в физику симфеона. Несчастный симфелитик, испытавший нечто подобное полисмерти Живова, потерявший большинство своих альтер-эго и теперь способный лавировать только между тремя одинаково отвратительными мирами, уверяет героя, что рано или поздно череда мучений оборвется. Все свои смерти симфелитик переживал не одновременно, а с большими промежутками, и потому считает землянина симфулянтом, будто бы он только симулирует свои смерти для какой-то непонятной цели. Далее, коварный симфеодал пытается завербовать героя, чтобы он стал его вассалом и помог в войне с соседними симфеодами. И каждый из встреченных симфов выдвигает новую версию в деле Живова. Особенно его увлекает вариант, подсказанный безобидным тронутым симфриком и по совместительству конспиросимфом: тот убежден, что Живов стал пешкой в чьем-то преступном замысле, что его подставили, что он будет умирать, пока не найдет того, кто его подставил, и не расправится с ним. С этим созвучна версия о мультиверсальном покаянии Живова: якобы он совершил какой-то страшный грех, и могущественная секта симфанатиков, а может быть, их Симфаал собственной персоной обрек его на страшную кару.