Елена Клещенко – Фэнтези 2005 (страница 4)

— Ты не будешь выходить отсюда три дня, — коротко приказал Орво. — Иначе больше ее не увидишь.

…Комой лежал на боку. Руки у него были заведены за спину и крепко связаны кожаными ремешками, как и щиколотки ног. В полной тишине пленник смотрел на яркие звезды через задымленное отверстие в крыше, и они были похожи на глаза Пыльмау. Он мгновенно почувствовал ее присутствие, хотя она появилась бесшумно, как осторожный зверек. В ее улыбке, в тонкой фигурке было что-то детское, и эта трогательная беззащитность навылет пронзила его сердце…

Пыльмау присела на корточки и тихо заговорила — о том, как метко он стреляет, как ловко управляется с упряжью и какие сильные у него руки. Он настоящий мужчина, надежный, смелый. Любая женщина может только мечтать о таком муже…

Он хотел что-то сказать, но она быстро приложила пальчики к его губам, и он только поцеловал их — вместо того, чтобы говорить. Он смотрел, как она умело колет прозрачный речной лед и бросает его в котел, чтобы вскипятить чай, как легко, словно в танце, ходит по яранге, и глаза ее, ласковые, зовущие, то и дело меркнут — ее непонятная печаль сильнее беспечности юных…

Пыльмау налила в деревянную кружку чаю, помогла ему сесть, подогнув под себя ноги, и напоила пахучим напитком из горьковатых листьев и ягод. Мягко уложив Комоя на спину, она прилегла рядом, прижалась щекой к груди и до утра слушала, как стучит его сердце.

Тусклый утренний свет падал сквозь отверстие в крыше. Молодой керек, разрезав ремни на руках и ногах добровольного пленника, удалился. Чтобы размять затекшие ноги, Комой прошелся по яранге, прильнул к щелке между шкурами на стене — вдруг Пыльмау пройдет мимо? За его спиной раздался возмущенный возглас:

— Ты смотришь на других женщин?! — Орво подскочил к Комою и замахнулся на него единственной рукой. — Хочешь нам все испортить?! — Он чуть не плакал.

Комой пораженно смотрел в его расстроенное лицо.

— Я никого не видел, шаман…

— Обещай, что больше не станешь выглядывать! — угрюмо потребовал Орво и добавил вовсе уже непонятное: — Твоя страсть принадлежит племени. Семя должно вызреть…

Весь долгий день Комой снова спал, будто его опоили. Сон был бесконечным и тягостным — он искал ее, а когда находил, она печально улыбалась и ускользала. Тяжелый был сон, из тех, что могут присниться только на рассвете, в начале густого тумана. Не помнишь, проснувшись, этих сновидений, не думаешь и не хочешь знать, но после них вдруг больно кольнет в сердце непонятная острая печаль — сожаление о когда-то желанном, но не сбывшемся, или уже ушедшем, невозможном… Скажи только айну: мне приснился сон в начале тумана — любой, вздохнув, поймет тебя.

Разбудили Комоя мужские голоса. В яранге собрались кереки — ели обжигающую вареную оленину, запивали крепким чаем.

— Дружная весна, теплая…

— Какая все-таки красивая эта Пыльмау. Вы ее видели?

— Конечно, видели, да.

— Оленят народилось целое стадо. Всех до одного вчера перещупал — ни одного заморыша, все крепенькие, широколобые. Вот как.

— Глаза у этой Пыльмау — горячие угли от костра.

— Ягель оленям нынче легко добывать, не придется нам кочевать слишком далеко. Хорошо.

— У Ильмоча дочь родилась. Ха. Кто бы мог ожидать от старика таких подвигов?..

— А как она танцует, эта Мау!

— Это точно, плавно ходит красавица. Не идет, а плывет по воздуху.

Толкуют промеж собой кереки и исподтишка поглядывают на Комоя — не скрипит ли зубами от ревности молодой охотник? Нарочно распаляют они его и без того горячую кровь.

Из-за мехового полога снова появляется она. Темно в яранге ночью, мерцает единственный жирник, но Комой отчетливо различает каждый ее жест, и растет, поднимаясь со дна его души, незнакомая прежде нежность. Пыльмау встает на колени, убирает волосы с его лба, и у него прерывается дыхание от этих робких прикосновений. Сегодня она старается быть веселой, тихонько поет песню. Он почти не понимает слов, так громко стучит в висках кровь. Ее лицо низко склоняется над ним, связанным, лукаво блестят влажные черные глаза. Осторожное прикосновение губ к его щеке, ко лбу — и она снова грустит.

— Почему ты плачешь? — в тревоге спрашивает Комой.

— Потому что я люблю тебя…

Жестом она запрещает ему говорить. Как предыдущей ночью, ложится рядом и медленно поглаживает его обнаженную — по приказанию Орво — грудь и бугры мускулов на руках. Она скоро затихает, иногда горестно вздыхает во сне, и он знает, что ей снится, — сон в начале тумана, долгий грустный сон о несбывшемся.

— Я хочу жениться на Мау, — твердо говорит Комой.

— Ешь.

— Я словно мышь, которую выслеживает лиса в тундре! Почему ты не скажешь прямо, что тебе нужно, шаман?

— Говорят, ты убил хозяина? — вкрадчиво спрашивает Орво.

— И не одного! Я убил двух белых медведей!

— Давно?

— Этой зимой!

Орво восхищенно цокает языком:

— Сильный охотник, смелый охотник…

— Не уходи от ответа, хитрый лис! — в бешенстве кричит Комой.

— Вот сейчас я кликну кереков, и мы вернем тебя твоему племени. Собирайся, парень-который-слишком-много-хочет-знать!

— Нет, — сразу сникает охотник. — Нет…

Он не может жить без нее.

Подбросив в огонь дров, Пыльмау взяла в руки бубен, топнула ногой и закружилась на месте — словно волчок завертелся перед Комоем под звон монет и пластинок на одежде, под звуки ярара. Он боялся даже вздохнуть, чтобы не помешать. Танцуя, девушка горестно и одновременно блаженно что-то приговаривала. Заклинания?

Кружение постепенно замедлялось, и ноги ее уже не держали. Стиснув зубы и пошатываясь, она упала на колени и запрокинула голову, будто ее мучила сладкая боль. Яркий румянец окрасил ее щеки. Она стащила через голову свое одеяние из замши, и Комой застонал, увидев так близко ее обнаженное тело с ровным матовым цветом кожи, ее упругие смуглые груди. Присев на корточки у очага, Пыльмау принялась расплетать тяжелые косы. Словно выточенная из темного дерева, озаренная внутренним светом и нежностью, она смеялась тихим волнующим смехом. Потом она разрезала кожаные ремешки, стягивавшие руки и ноги ее суженого, и они отдались страсти.

…Огонь в очаге едва тлел. Вся яранга была завалена тюками с оленьими шкурами, мешками с припасами, искусно сделанной деревянной посудой. Комой переводил взгляд со свежеободранных оленьих ног, коптящихся под потолком, на связки шкурок черных и красных лис, росомахи, песца, и волна тревожных чувств вдруг поднялась в нем. Он быстро натянул кожаные штаны и меховую куртку и выбежал из жилища.

День клонился к вечеру. При виде Комоя с визгом вскочили на ноги пять ездовых собак, привязанных к шесту у одинокой яранги. Он остался один посреди пустынных холмистых полей, запорошенных снегом! Ранняя весна в тундре так же коварна, как и те, кто увез Пыльмау, — она скрыла следы нарт бежавших от Комоя айнов…

Он пошел в ярангу, острым ножом в ярости разодрал драгоценные шкурки, которыми они откупились от него, высыпал собакам на корм все припасы из кожаных мешков, долго, бессмысленно шел по тундре, потом, упав на снег, тяжело и мучительно плакал и все смотрел на небо с яркой россыпью звезд. Всю жизнь потом они напоминали ему ее сияющие, счастливые глаза…

Роды были тяжелыми. Ильма разрезала ножом огромный живот Пыльмау и извлекла младенца, который — слава богам! — оказался мальчиком. Он был вылитый Комой.

Орво долго и горячо благодарил богов за снисхождение к просьбам его племени, за щедрость и великодушие. Он обратил к идолам с блестящими от жира лицами новые молитвы: не дать умереть Пыльмау, послать ей свежих сил для выздоровления. Насмелившись, молодой шаман напомнил богам, что айнам не выжить в тундре, где кочуют оленеводы, ведь айны привыкли охотиться в море. Зов крови приведет их обратно в родные места, к могилам предков. А там их ждет тэрыкы. Проклятый тэрыкы!

Пыльмау поправилась, и радости айнов не было предела. В племени теперь остались только женщины и мальчики-подростки. Всех девушек с большим трудом выдали замуж в другие племена с условием, что первенцев вернут айнам. Понадобились все связи Ильмы, дорогие подарки кереков, авторитет старого Токо, чье имя хорошо знали на побережье, и природное красноречие Орво, чтобы уговорить чужаков принять в свои семьи девушек из племени, преследуемого Кэленой. Никто не горел желанием пострадать за чужие грехи.

Юноши же из племени айнов должны были еще подрасти и научиться охотничьему промыслу — только тогда они приведут в стойбище своих жен.

Медведица, за снежным логовом которой начали следить с самого начала зимы, еще до рождения Яко, наконец вышла покормиться. Это означало, что ее детеныши подросли. Она ушла далеко во льды, и, пока ныряла за рыбой, айны, рискуя жизнью, выкрали двух ее медвежат. Когда в кожаном мешке их внесли в ярангу, Пыльмау разъяренной росомахой кинулась на вошедших. Своим плачем она разбудила младенца, спящего в колыбели, но он не испугался, смотрел на взявшую его на руки Ильму спокойно и серьезно, только немного удивленно.

Пыльмау почтительно связали — кереки вместе с Орво приглушенно бормотали слова утешения — и напоили горьким напитком из трав, от которого молодая мать впала в тревожное забытье. Ильма, надев кожаные рукавицы, заколола медвежат и в их крови искупала маленького Яко.

— Больше крови, больше крови! — приговаривала она. — Пусть медвежья кровь вольет в тебя медвежью силу и выносливость!