— Не факт, что поможет, у терраантов свои чары… это может работать и с обычными животными.
Не говоря уж о том, что Визгля тоже в долгу не останется. Всем растреплет, как злые терраанты прокляли ее невинную кровиночку. До короля дойдет. А Илай Ушибленный вечно начинает творить справедливость где не надо. Полезет еще к даарду, может с земель прогнать…
Потом придворные дамы начнут молоть языками. И через годик какой-нибудь ученый напишет книжонку, в которых даарду ходят и специально проклинают первенцев из аристократических семей жуткими проклятиями. А там уже народ подтянется: «О, а слыхали, это в Овингере-то эти… пещерники… говорят, триста диточек лет восьми прокляли, увели и в лесу сожрали!»
Прикончить бы этого придурка, столько бы проблем сразу решилось. Но нет, это ж не наш метод. Наш метод — тащить его за уши из ситуации, в которую он сам себя запихал.
— Хаата, — тихо говорит Грызи.
В углу будто разбудили клубок недовольных гадюк.
— Мне нужно поговорить со Всесущим. Пока еще дело не зашло слишком далеко.
Шипелка забивается в угол поглубже и свистит так бешено, что первые фразы я просто не разбираю. Что-то про Врага Живого. И про заслуженную долю. И про опрометчивых пастырей. Под конец начинаю вычленять что-то ценное:
— Не стану… не могу, не проси, сестра! Я — дурной сосуд. Покинула Рой… иссохшая пуповина, — как бы заставить говорить даарду медленнее, чтобы я всё разбирала. — Отрезанный корень еще в земле, но не с другими корнями. Не проси, сестра.
Грызи пялится куда-то в куст, за которым глаза Хааты. Слышу, как позванивают струны нервов. У всех, даже у меня.
— Не стану, — говорит Грызи мягко. — Если это опасно для тебя или если ты не можешь… я не буду заставлять. Мел, я сейчас к ближайшему селению Роя. Попробую воззвать всё-таки, через старейшину или кого-нибудь. Эгерт, ты пока побудь наверху, в башне. И… не рассказывай пока что родителям, мы посмотрим, что можно сделать. Хаата, Мел, за зверями приглядите.
И двигает себе преспокойно к дверям. Неостановимая. Шипелка это тоже понимает, потому что вылезает из угла.
— Попробую… — бурчит уже на общедоступном. — Не ходи, сестра… попробую здесь.
Кусает губы, топает ногой. Кивает на Задаваку.
— Не для него. Для сестры.
Грызи хмурится от двери.
— Хаата. Если это рискованно для тебя…
Даарду качает вытянутой головенкой. Стискивает темные губы.
— Сосуду чего бояться? Разве страшно голосу? Пошли во двор, сестра, там есть хороший дуб. Крепкие корни.
Виновника суеты Грызи жестом приглашает за собой. Мучнисто-бледный Задавака покорно тащится следом. По дороге Гриз успевает еще отлавливать служанок и раздавать приказания: будем во дворе, скажите, чтобы не беспокоили. Хотим попробовать кое-что особенное. Да, вроде как защитный обряд. В общем, пусть хозяева не суются.
Уже когда выходим из поместья — через ход для прислуги, Грызи роняет негромко, обращаясь к Шипелке:
— Одному из варгов… Айэрвенну Ауолло было дано право взывать. У меня такого права нет. Может, он еще и не отзовётся.
— Тебе отзовется, — отвечает Шипелка. — Тебе отзываются все.
Пока пересекаем двор — Печать держу наготове. Мы не знаем, на какое расстояние действует эта Печать Врага Живого. И не заглянет ли на огонёк кто-нибудь из ближайших лесов.
Ещё я пялюсь на затылок Хааты и вспоминаю, как она появилась в питомнике. Я верно сказала младшему Моргойлу — Гриз приволокла даарду с одного из вызовов.
Только вот я не стала говорить, что при этом вызове была.
Первое, что помнится — смрад и полутьма. Стоны животных. Прогнившая солома и загнанные взгляды из углов. Елейные улыбочки хозяина передвижного цирка. Полупьяный голосок: «Непонятно, отчего это керберы так упрямятся, мы заботимся, как можем, несмотря на бедственное своё положение…»
Грызи шепталась с загнанными, замученными зверями. Я стискивала нож, подумывая, а не пустить ли кровь местной человеческой погани. И уговаривая себя, что для этого еще будет время.
Жар к ночи чуть спал, но земля всё равно была горячей. И цирк вокруг оглушительно вонял потом, пудрой, дешевым пойлом и ненавистью.
— Быстрее шевелись! Земляное отродье!
Фигурка возле дальних клеток чуть двигалась. Ковыляла, с усилием тащила за собой ведро. А хозяин цирка, пока мы лечили исполосованных хлыстом зверей, раскопал новую жертву.
Шёл рядом. Наблюдал, как мелкая даарду волочит ведро. И орал — пронзительно, монотонно. За каждую пролитую каплю или медленно сделанный шаг.
— Опять воровала жратву? Поилки пустые, мерзавка! Где ты была, скотина, а?
Когда Грызи подошла, гад тут же заухмылялся.
— Неблагодарные твари, да? Ленивые, да? Земляные лежебоки. Так как там мои обожаемые керберы? Вы же дали им снадобья? Если еще что-то нужно, то мы… хотя средств нет, так что надежда, понимаете ли, только на ваше благородство…
— Как тебя зовут? — спросила в этот момент Грызи на языке терраантов.
Даарду, услышав родную речь, выронила ведро. Хозяин было подумал заорать погромче, но увидел мой ножичек и раздумал.
— Нет имени, — выдавила даарду потом на общекайетском. — Я… нет имени. Дурной сосуд. Отсечённый корень.
— Изгнанник, понимаете ли, из общины, — влез хозяин цирка, потирая ручки. — Свои выперли за какую-то провинность. Ну, а мы… проявили милосердие, можно сказать. Дали кусок хлеба.
Скорее уж, крошку. Даарду только что не качало ветром. И еще она была в каком-то диковинном тряпье. Наверняка ее так публике и показывали. «А теперь — сенсация! Дикая даарду, прямо из лесов Вольной Тильвии!»
А по вечерам посылали чистить клетки и кормить зверей.
— Хочешь уйти отсюда? — спросила Грызи опять на наречии даарду. Так что пещернице пришлось ответить тоже на своём:
— У скверных корней мало пути. Некуда расти. Некуда ходить. Иди мимо, Пастырь. Что тебе до дурного сосуда? Иди домой. Ступай в общину.
— Там меня не ждут, — ухмыльнулась Грызи. — Я для них дурной сосуд. Ну так…
И протянула даарду руку, и та тут же на неё уставилась. Вытаращилась так, будто увидела невесть что, а не обычную ладонь, пускай и в шрамах.
Или будто ей в жизни не протягивали рук.
Хозяин цирка тем временем ни слова не понял, но до чего-то дошел. Полупьяным умишком.
Так что когда даарду таки несмело сунула свои пальцы в ладонь Грызи — он попытался постоять у нас на пути.
— Эй, эй, эй, спрашивается, чего это вы задумали? Про это ведь у нас уговора не было, а? Я, я заплачу за ваши снадобья и за вызов… сколько там, трёх сребниц хватит? Так вот, но уж скажу начистоту — если вы из этих, которые знаются с земляными отродьями, то идите-ка себе мимо…
Грызи как раз рассмотрела все рубцы на руках у даарду и спросила ещё что-то сквозь зубы, быстрое и свистящее. Перевела глаза на хозяина цирка.
Он был здорово непривычным к таким явлениям. Так что малость протрезвел.
— Можете оставить себе деньги — и мы её забираем.
Хозяин так сбился с толку, что забормотал, что это же бред… три сребницы за даарду. Она — часть цирка, приносит доход. И вообще, эта воровка ему денег должна. И знали бы, сколько он за неё заплатил…
— На рынке в Тавентатуме? — ледяным голосом осведомилась Грызи. И пока хозяин нес насчет «случайно мимо проходили, пожалели невольницу, выкупили вот» — вытащила из сумки мешочек с золотницами.
— За ваших зверей. Забираем керберов, игольчатника и ту огненную лисицу, которая уже при смерти. Молчите и слушайте. Они не принесут цирку пользы. Нужно долгое и дорогое лечение. Берите деньги и найдите мне грузчиков с воздушным Даром. Или запрягите ваших силачей — доставить животных до пристани.
Хозяин было набрал в грудь воздуха, но ничего не сказал.
— На случай, если будете торговаться или артачиться — я из королевского питомника. Могу напрямую подать жалобу на вас в канцелярию короля Илая. Вы же помните, как он радеет о животных? Меньшее, чем вы отделаетесь — потерей лицензии. Вряд ли вы успеете сбежать в другое государство — вместе с цирком-то. В общем, проявите благоразумие. Берите деньги.
Эта мелкая, лысоватая дрянь проявила благоразумие. Он взял деньги, нашёл грузчиков, только зыркал, будто хорёк. И всё сквозь зубы сетовал, что понаразвелось… проклятые ковчежники… а он-то купился на рекомендации… да чтобы он ещё когда-нибудь…
— И на прощание, — выдала Грызи, когда мы уже отправили носилки вперед. — Пересмотрите отношение к бестиям. Вы же не хотите ещё одного Энкера? Они на грани. Будем считать, я вас предупредила.
Потом мы шли втроём. Грызи, я, волочащая ноги даарду. Эта еще и спотыкалась, потому что вовсю на Грызи пялилась тускло светящимися глазами.
Я вполголоса надеялась, что при побеге этому гаду-хозяину что-нибудь отожрут. И продумывала, как мы вернёмся. Потому что знала, что через четыре дня, в полнолуние, мы снова будем тут, но в маск-плащах. Чтобы открыть клетки и вывести зверей подальше. Слабых забрали сегодня, остальных — в леса. Только Грызи с ними придется остаться сколько-то дней, чтобы вспомнили дикие привычки. Кого-то, может, и в питомник приведем потихоньку.
Грызи болтала с даарду. Рассказывала про «Ковчежец». Про то, что делаем. Даарду сопела и переваривала. Потом началось:
— Зачем тебе дурной корень в твоём питомнике, варг? Дурной сосуд зачем? Кормить зверей? Убирать? Слушать лес?
— Да как себе захочешь, — отмахнулась Грызи. — Если будет желание уйти — пожалуйста, только подкормись сперва и подлечись. Захочешь пожить у нас — дело всегда найдется.
