Елена Кисель – Путь варга: Пастыри чудовищ. Книга 1 (страница 62)
— Собственно, я начинал с единорогов как с более одомашенного вида… — дребезжит Крол. — Но потом меня посетила идея о том, что, в сущности, мирное сосуществование людей с так называемыми магическими животными — отнюдь не фикция, поскольку…
Расписывает мне своих единорогов, как лучших друзей — кто что любит и у кого какой характер. Единороги правда славные и на заглядение. Глажу, любуюсь, подкармливаю с рук морковкой из сумки. Моргойл всё талдычит о своей научной теории — что, если животных достаточно одомашить, то они преспокойно уживутся рядом с людьми.
— Вы, конечно, знаете о периодических крупных инцидентах, которые случались в Кайетте и были связаны с бестиями… Война за Воздух, Таранное шествие — то, что в десятом веке… Водные войны в шестом… конечно, были ещё Война тенет, и Исход теней, но те не были такими… катастрофичными. Что я забыл? Ах, Пламенный мор, жаль, не осталось сведений, это же до Прихода Вод. А теперь, если я не ошибаюсь, проблемой можно назвать драккайн…
Осматриваю кормушки — следов отравы нет. С рационом не просто нормально — отлично! Крол настойчиво лезет под локоть, спрашивает — нет ли у меня советов, как ещё подкормить его несравненные образцы. Ещё у него толковые егеря. И вольерные с прямыми руками. Ни от кого не несёт сивухой. Понимают, что им говоришь. Нормально относятся к животным.
Не разреветься бы от этой идиллии.
Пока смотрю хищников, Моргойл продолжает вкручивать свою теорию. Что, мол, избыток дикой натуры в бестиях удаляется правильным воспитанием и добрым отношением. И если это поставить на поток — звери будут преспокойно разгуливать на воле, бок о бок с людьми.
— …потому что, в сущности, взгляните — ведь они превосходно уживаются вместе…
Моргойл гладит алапарда. Тот мурлычет — ни дать ни взять, домашний кот.
— Они с нами — да, — говорю сквозь зубы. — Вот мы с ними…
Отличная идейка — одомашить с концами яприлей, приручить виверниев, подпилить когти алапардам. Превратить свободное — в домашних лапочек. Подмять под человека совсем. Извольте видеть — безобидная, лишенная дикости природа.
— А что вы делаете с теми, кто не поддается одомашиванию?
Крол лупает глазками и недовольно трясет губами.
— Но… ведь это же атавизмы, в сущности. Проявления дикой природы следует подавлять, и… в таком случае разумное ограждение от собратьев и людей…
В зверинцы, понятно. В клетки.
Какого-то чёрта горчит во рту. Массирую ладонь с Печатью, вслушиваюсь на полную катушку.
Следов ядов нет, травм нет. Запах крови приводит к грифону, который вовсю заглатывает обеденного кролика. А подозрительного ни на грош.
Пару раз натыкаемся на Шипелку — та расхаживает то тут, то там. Трогает траву и делает выражение лица как у всех даарду. Мол, я тут дитя природы, отвалите, презренные Люди Камня.
— А… м-м-м, вот еще хотелось бы узнать о брачных повадках виверниев… Наша самка, конечно, еще слишком маленькая для спаривания, но самец реагирует странно, и я подумал…
Ещё Крол спрашивает насчет дрессировки и приручения. Сетует, что вот, хорошего дрессировщика трудно раздобыть.
— Разумеется, мне рекомендовали господина Опланда, однако он больше специализируется на поведении взрослых, диких экземпляров, так что я не думаю, что мы с ним сработаемся…
— Ваш-то где делся?
— Конфликт с женой, увы. В сущности, Эрзабелла просто слегка нервничает по поводу моих исследований. Считает их… чересчур дорогими и чересчур бесполезными, и бывает так, что она не совсем ладит с работниками…
Мастер преуменьшать. Понимаю дрессировщика. Одно дело — приручать алапардов и виверниев. Другое дело — Визглю. Тут нужен кнут Грызи.
Грызи приходит измотанная и раздраженная. Но, вроде, никого кнутом не огревшая. Начинает с Опала — тот сам бело-дымчатый, а на боках проступают голубые, драгоценного цвета пятна. Потом идёт к золотисто-желтому Цитрину. Задумчиво хмурится, похлопывая их по мордам. Продолжает вслушиваться в сознание других, ничего не говоря Кролу. Мне роняет едва слышно:
— Пусто…
С вольерными и слугами тоже глухо. Работники у Моргойла не то чтобы запуганные, так что не закрываются. Ничего странного не видели. Никто ничего никуда не подливал. Звери вели себя как обычно.
К Задаваке все относятся более или менее ровно. Мол, ну задирает нос хозяйский сынок и задирает.
— Он мешать-то не мешает. Так, малость с заносом, — чешет в затылке пожилой конюший алапардов. — А то ничего. Не, животных не обижает, как можно-то.
— Господин Эгерт? — ухмыляется лопоухий парнишка из вольеров яприлей. — Да мы все удивляемся — чего на него звери кидаются? Он ничего себе. Дружки у него, конечно…
— Можно жить, — основательно, с расстановкой говорит бородатый крепыш, который ведает тут кормами. — С этим жить можно… коли мамаши рядом нет.
Отношение к Визгле — как к неизбежному злу. Работнички вовсю показывают зубы, подмигивают — сами-то вы как думаете? А? Хозяина жалко, да. И сынка его жалко. Первого потому, что с этакой муреной живет, а второго — потому что дрянь она из сынка делает. Папочке-то с Эгертом возиться некогда.
— Люди уходят из-за неё, — нашептывает смахивающая на мужика работница — специалистка по грифонам. — Как начнет придираться… работать вот мешает. Из поместья вон сколько уже ушло — на выдерживают. Дрессировщик наш, тоже…
Расспрашиваем про дрессировщика. Опытный — говорят. Зверей любил, потому долго и держался. Но справедливый, если что — всё правду в лицо. Старик Криклэк — он, понимаешь…
— Криклэк, — бормочет Грызи. — Он из Союзного Ирмелея вообще-то. Виделись пару раз. И правда мастер своего дела. Наверное, стал вступаться за слуг или самого Моргойла?
Ага, да, — кивают работнички. Старик Криклэк — он был такой. Если уж хозяйка начинала над кем измываться — стеной вставал. Моргойл-старший — и тот к нему за защитой бегал. Эх, как мы тут без него…
— Как он ушёл? Из-за ссоры с госпожой Моргойл?
Работнички пучат глаза и жмут плечами. Девятерицу назад пришел, попрощался, сказал: получил расчёт, поеду в родной Ирмелей внуков смотреть, хватит уж. Спокойно ушёл. Про хозяйку не говорил ничего.
Будто ползём по гладкому, леденцовому стеклу. Не во что вцепиться. За весь день узнали то, что ничего не узнали. Пряничный мирок с холеными, одомашенными зверями.
Жемчуг, которого я навещаю в его стойле, хрупает себе отборным овсом. Поводит ушами и ласково смотрит влажными глазами. Перебираю ему гриву, полирую тряпочкой рог. Единорог чуть не помирает от счастья. Целует мне ладонь бархатистыми губами. По нему и не скажешь, что несколько часов назад хотел наделать дырок в своём хозяине.
Пока я воркую над милягой-Жемчугом, Грызи стоит рядом и таращится не пойми куда. Потом говорит так, будто отвечает на что-то у себя в голове:
— …нужно будет попробовать, только под контролем. С другими животными, да…
— Думаешь, дело не только в единорогах?
Грызи пожимает плечами. Прохаживается возле стойла, потирает виски и поглядывает на здешних красавцев.
— Единороги у Эгерта любимцы, конюшие сказали, что он здесь часто бывал. И с них началось.
— Что, — нашептываю я в жемчужное ушко, — поглядел на кислую рожу местного господинчика и решил сбить с него спесь, а?
— Это не шутки, Мел.
— А я и не шучу. Единороги человека чуют, ты ж сама знаешь, как. К дряни не пойдут. Спорим, от Визгли они во все стороны шарахаются. Да и обидчивые они, так что…
В идиотских книжонках, которые пишут такие, как Крол, единороги — сплошь чистота, белизна и святость. Этакие сказочные конепринцессы. Едят только ромашки, потеют духами, а уж если хвост задерут — оттуда сразу бабочки пополам с марципанами.
Еще единороги в этих книжонках жить не могут, чтобы не ходить за девственницей, ну или за девственником, обожая взглядом их чистоту. Пухлик в первую свою девятерицу в питомнике подозрительно интересовался — почему единорог Рябчик ходит за ним вслед с томными вздохами.
— А то у меня-то с девственностью явный недобор.
— Зато у тебя яблоко в кармане, а Рябчик их любит, — просветила его Йолла.
Если чем настоящие единороги и смахивают на принцесс — так это ранимостью. Не расчесали гриву — трагедия. Не вывели на прогулку — пойду, полежу, поумираю полчасика. Не принесли любимых яблок — ой, всё.
Бывают и совсем капризули, но так-то они отходчивые. И добрые, и справедливые, и чуют людей и друг друга — высшим чутьём.
— Но я смотрела в их сознания, — возражает Грызи. — Он ничего не делал. Там вообще нет ничего такого, что было бы связано с животными. Жемчуг вот, например… — подходит и начинает гладить единорога по шее. Тот блаженно жмурится, — ты помнишь сегодняшнее утро, да, Жемчуг? И помнишь, что хотел убить Эгерта в тот момент. Потому что перед тобой стоял враг. А почему ты этого хотел? Этого ты не помнишь. Это словно что-то безусловное. Естественное. Будто инстинкт, понимаешь, Мел? Если алапарду показать добычу — он прыгнет. Тут то же самое. Он вдруг увидел своего врага, бросился на него, ему помешали… и как только враг перестал быть виден — он о нем забыл. Не на кого нападать, незачем убивать… Мел, ты агрессию у единорогов видела?
Сначала выдаю насмешливое «Пвхаааааа!» А потом задумываюсь.
Видала я бешеных единорогов. Только они выглядят и ведут себя ни черта не так. Видала пару со скверным характером — такое и у единорогов бывает, просто раз на сотню особей. Только вот по ним сразу видно — они далеко не душки.