Елена Кисель – Боги (страница 19)
Как это бывает часто, на третий раз звоночек долбанул по ушам набатом.
Как-то олимпийцы заявились к Танталу попировать полным составом, а Тантал решил устроить им хитрый кулинарный тест на всеведение. Для этой благородной затеи он приказал убить своего сына Пелопса и приготовить из него «какую-нибудь вкусняшку, чтобы и богам не стыдно было подать». Финал ожидался наверняка феерический: «А вот угадайте, что это было за мясо, которое вы сейчас ели? Нет, не оленина… и не говядина. Что вы, конечно, не баранина! А это мой сынок и внучек Зевса, вот такая шутка юмора, ха-ха-ха!»
То ли всеведение богов оказалось круче, чем о нем думал Тантал, то ли Зевс шепнул своей семейке «А вон там человечина, я ее у Ликаона пробовал!» (см. главу «Ковчег по-гречески»), а может, у олимпийцев просто уже ранее был печальный опыт, но они к блюду не притронулись и тут же накинулись на Тантала с упреками – как он, мол, мог, такое сделать?!
– Нет, жрать внуков Громовержца – я понимаю, – возмущался Зевс. – Но пересаливать?!
– Мерзавец! – вопила Афродита. – Наверняка там куча глютена!
– Фу, как неумно с твоей стороны, - огорчалась Афина.
– Омномном, вкуснотень, – подала голос Деметра, и вот тут все обернулись – и на секунду канули в глухую несознанку.
Богиня плодородия, пребывавшая в несколько расстроенных чувствах по поводу украденной Аидом дочки, продолжала чавкать да нахваливать – мол, такое мясцо, такое мясцо, давно такого не пробовала, а из чего сделано?
Услышав предельно честный ответ – из чего, Деметра пришла в еще более расстроенные чувства и машинально доела плечо юного Пелопса.
Пир выдавался и впрямь феерическим: дело нашлось всем… Гермес на скорую руку кидал в котел главное блюдо дня, из которого предполагалось опять слепить мальчика. Зевс делал строгое внушение сынуле-Танталу.
Все остальные пытались добыть из Деметры недостающий элемент несчастного ребенка.
Деметра впала в кататонический ступор, мотала головой и с элементом расставаться не желала ни под каким соусом.
– Рвотное! – предлагала Гера. – С Кроном подействовало.
– Слабительное! – помогала Артемида.
– Живот вскрыть – и нормально! – выдвигал радикальный Арес.
Афродита подсовывала пред ясны глазыньки Деметре немытого мужа в надежде, что «ну, раз меня тошнит, то и с ней получится», Аполлон воспевал действо на кифаре, Афина, как самая мудрая, ждала, во что это выльется, а Дионис тупо произносил тосты, потому что и не заметил, что пир-то кончился.
В конце концов Гермес, заковыристо выразившись о таких помогатых, справился сам: выстругал плечо Пелопсу из слоновой кости, после чего своим колдовством мальчика оживил.
Зевс к тому времени тоже справился, скинув своего сына в Аид с напутствием: «Там разберутся»…
И в Аиде разобрались, придумав Танталу сразу массу пыток. Во-первых царя до подбородка засунули в речку. Мало того, что он мучается, аки младенец от отсутствия сухого и теплого, так еще и не может выпить ни капли, потому что любую попытку нагнуться/упасть/присесть вода встречает радостным «бульк!» и исчезновением. С берега такие же хитрые деревья играют с Танталом в «Хочешь яблочко? Возьми! Э-э, не дотянулся, да-да». А еще над головой Тантала вечно висит готовая вот-вот рухнуть глыба, так что он страдает от экзистенциальных вопросов типа «А больно будет? А я же мертвый… А есть ведь хочется… А если я живой? А если она упадет? А больно будет?» – и так по кругу.
Из непроверенных источников
46. Ну, полный Пелопс…
У Пелопса – да-да, это который сын Тантала, а по совместительству – вкусная и полезная пища для богов – жизнь как-то не складывалась. Да и прямо скажем: какая уж тут жизнь, когда досье на парня могло бы выглядеть примерно так:
С таким-то анамнезом Пелопсу было просто противопоказано сидеть на троне Сипила, и он на нем, натурально, не удержался. Трон у него быстро отвоевал царь Трои, Пелопс быстренько собрал вещички, нагрузил их на несколько кораблей и отбыл на юга.
Почему-то юга оказались в стороне Греции, где Пелопс с соратниками и осел – на полуострове, который в приступе оригинальности окрестил Пелопоннесом.
На новом месте Пелопс занимался прямо противоположными делами: лечил психику и крутил роман с Посейдоном. Посейдон таким поворотом дел был вполне доволен и даже подарил любовнику и внучатому племяннику колесницу с упряжкой – мол, давай, занимайся иппотерапией (лечением лошадьми), активнее поправляй психику! Видимо, бедный прожеванный Пелопс немного не так понял насчет иппотерапии, потому что вскоре влюбился в девушку по имени Гипподамия («смирная лошадь»). Девушка с таким поэтическим именем была дочкой Эномая – царя города с не менее поэтическим названием Писа.
И сулила эта влюбленность Пелопсу, простите, нечто прямо созвучное с названием города.
Когда-то давно какой-то оракул выдал Эномаю, что, видите ли, его убьет зять. С этих пор царь Писы серьезно был озабочен тем, чтобы его дочка осталась старой девой до пенсии. К несчастью, дочка была красивой, а потому женихи лезли, как осы на мед в шоколаде. Разгон метлой, прямые отказы в духе «у тебя ноги кривые, тебе не быть моим зятем» и бодрые пенделя на женихов не действовали: те перли, как лосось на нерест. И в один прекрасный день Эномая таки осенило: «Эврика! Я лучший колесничий во всей Греции, так почему б мне не заявить, что я выдам дочку только за того, кто победит меня в этом деле! Ну, а чтобы так не ломились… а, пожалуй, буду-ка я головы проигравшим отсекать. И дочь не замужем, и мне не скучно».
Блестящая мысль тут же и была реализована.
Сначала по инерции женихи все-таки перли. Но после того, как Эномай одержал первые пять побед и приколотил к дверям своего дворца первые пять голов – количество желающих начало плавно убавляться…
Словом, дело шло к полному жениховскому вакууму, Эномай радовался, Гипподамия печалилась, но тут заявился пожеванный психический Пелопс с упряжкой Посейдона – и заявил, что хочет жениться.
– Хорошее дело! – одобрил Эномай. – А у меня как раз на дверке и место есть свободное…
Пелопс отнесся к такому заявлению с похвальным пофигизмом, как тот, кого уже расчленяли. Мотающиеся на дверке головы сына Тантала тоже особо не смутили. Эномай решил конкретизировать инсинуации:
– Значит, так, герой! Завтра едем на колесницах отсюда до жертвенника Посейдона в Коринфе. Победишь – женишься. Не победишь… видал мое копье? Знаешь, что такое Аид? Ну, в общем, логическую цепочку можешь сам построить.
От Эномая Пелопс ушел, усиленно шевеля мозгами. Ясно было, что даже с упряжкой Посейдона состязаться с лучшим колесничим Греции… хм, в мысли опять просится название города…
Решение наметилось интуитивно верное и актуальное во все времена: дать взятку. Пелопс отловил колесничных дел мастера Миртила и начал его уламывать сотворить с колесницей Эномая что-нибудь такое… этакое… чтобы настала колеснице… долгое молчание – и название города.
Миртил всячески кочевряжился, но только потому, что был сыном Гермеса и хотел поторговаться. В конце концов сошлись на половине царства и первой ночи с Гипподамией. Эномай пошел успокаивать психику, а Миртил – портить колесницу своему царю.
На следующее утро на соревнованиях в славном городе Писа присутствовали три главных лица: спокойный Пелопс, добрый Эномай и довольный Миртил. Все три состояния были подозрительны…
Началось с того, что добрый Эномай махнул рукой и предложил Пелопсу гнать вперед. Что сын Тантала и исполнил со всей своей сознательностью. Эномай, поржав женишку вслед, что вот, черепаха быстрее ползает, поточил копьецо и помчался следом. На месте остался Миртил с наследственной рожей тролля (потому что сын Гермеса, да). Уж он-то знал, что в колеснице царя не хватает чек от колес…
Надо признать: Пелопсу не везло по жизни настолько, что Эномай чуть не прикончил его даже на своей испорченной колеснице. То есть, царь Писы успел женишка нагнать… подождать, пока Пелопс перестанет быть спокойным… размахнуться копьем…
И тут перепуганный Пелопс возопил к Посейдону, а тот – ради милого-то ничего не жалко! – как следует встряхнул землю. Колеса с колесницы Эномая соскочили, а сам он совершил короткий и яркий полет по сложной гиперболической дуге, на конце которой его ждал Танат Железнокрылый.