Елена Кибирева – Лилии полевые. Серебряный крестик. Первые христиане (страница 16)
– О! Чудо, чудо! – кричали они, пробегая мимо старого фарисея. – Священная завеса разодралась сама собой надвое! О, горе нам, горе!
И они вихрем промчались мимо него.
Аминадав упал, как подкошенный, на колени и закрыл лицо руками. Он не мог более ничего соображать. Мозг отказался работать, и его состояние было близко к обмороку. В его уме только с быстротой молнии промелькнула мысль:
– Да, да! Мы распяли Самого Мессию! Самого Христа! О, горе, горе!..
Аминадав очнулся только тогда, когда яркий солнечный свет по-прежнему заливал своими теплыми лучами площадку и ослепительно играл на золоченых храмовых крышах.
Кое-как Аминадав поднялся на ноги и, шатаясь, направился к выходу. С большим трудом добрался он до дома и в изнеможении, совершенно обессиленный всем произошедшим, повалился на свое ложе.
Глава VIII
На другой день утром Рувим, отворив осторожно дверь в комнату отца, был несказанно изумлен представившейся ему картиной. Аминадав, сидя на своем ложе, внимательно читал какой-то пергамент. Около него в беспорядочной куче лежало множество разных свитков, и некоторые из них валялись даже на полу. Вид у отца был крайне задумчивый, сосредоточенный; казалось, он настолько был углублен в чтение пергамента, что для него не существовал окружающий его мир.
Взор старого фарисея не блистал высокомерием и сознанием своего превосходства, а на лице, дотоле гордом, теперь лежала печать странной подавленности, или смирения. Словом, никогда еще Рувим не видел своего отца таковым. Было очевидно, что в его жизни произошел какой-то переворот, оставивший после себя глубокий след в душе фарисея.
Рувим, заметив все это, хотел было так же тихо удалиться, чтобы не мешать отцу в его занятиях, но Аминадав, услышав шорох, поднял голову и увидел сына.
– Рувим, сын мой, войди ко мне! – проговорил он медленно и с особой интонацией в голосе.
Рувим вошел.
– Где вы были вчера с сестрой? – спросил Аминадав, устремив на сына вопросительный взор.
Рувим на секунду смутился, но затем быстро и уверенно ответил:
Мы были сначала у претории Пилата, а потом зашли к тетушке и там пробыли до самого вечера.
– Зачем же вы зашли к тетушке, а не домой?
– Это вышло просто, – ответил Рувим, не привыкший лгать. – Сестра была расстроена всем виденным в претории. На пути нам попалась тетушка и увела нас к себе.
Прошло несколько секунд в глубоком молчании. Старый фарисей, видимо, что-то обдумывал.
– Скажи мне, сын мой, – произнес наконец он, видимо на что-то решившись, – тебе часто приходилось видеть и слышать Иисуса, сына Иосифа из Назарета?
Рувим вторично смутился. Он не знал, что этим вопросом хочет сказать отец, один из виновников смерти Великого Равви. Но юноша, после вчерашних событий окончательно уверовавший, что распятый Иисус не кто иной, как Сам Христос – Сын Божий, теперь не счел нужным скрывать своих истинных убеждений.
– Отец мой, – ответил спокойно Рувим, глядя на его осунувшееся, побледневшее лицо, – откровенно тебе скажу, что Его речи и дела производили на меня всегда глубокое впечатление. Видеть и слушать Его составляло для меня величайшее счастье. Я и раньше был убежден, что Он Великий Пророк, ну а теперь, после того, что произошло вчера…
Рувим запнулся и внимательно взглянул на отца, желая проследить то впечатление, какое имело место быть от этого неожиданного признания.
Аминадав сидел с опущенной головой.
– Я знаю, сын мой, что ты хотел сказать, – проговорил Аминадав, видя, что Рувим не решается окончить своей фразы. – Ты мог бы теперь смело сказать все то, что лежит у тебя на сердце. О, как я ненавидел прежде Этого Человека, как презирал Его за то, что Он постоянно стоял на нашей дороге! Но теперь я и сам…
– О, великий Господь!.. – шепотом окончил он и опустил свою голову, все еще не решаясь высказать вслух ту мысль, которая стоила ему больших нравственных пыток и терзаний за всю прошедшую ночь.
Рувим был несказанно поражен этими словами отца. Так вот разгадка всего непонятного в его поведении!
– Отец мой, отец! – вскричал он. – Неужели и ты уверовал в Него! Может ли это быть?
Аминадав вместо ответа порылся в свитках, отобрал несколько штук и подал Рувиму.
– Вот, сын мой, возьми эти свитки и внимательно их прочитай! Здесь ты, может быть, найдешь многое для себя новое. Скажи мне, ты был на Голгофе?
– Нет, мы с Лией не решились идти туда, это было бы слишком тяжело. Ты, может быть, не слышал еще, отец, что Его уже похоронили.
– Похоронили? – изумился Аминадав. – Кто же и когда?
– Вчера, поздно вечером, Иосиф из Аримафеи.
– А где?
– В своем собственном саду. В тот самом гробе, который Иосиф приготовил для себя.
Аминадав был удивлен поступком Иосифа Аримафейского, который, несмотря на то, что был членом синедриона и лицом, пользовавшимся большим уважением, не раздумывая, совершил погребение над Человеком, казненным по настоянию своего народа и по приказу римского прокуратора. В глубине своей души Аминадав проникся чувством уважения и почтения к этому благообразному старцу, который, не заботясь об общественном мнении и ставя этим свою репутацию на шаткую почву, сделал все то, что подсказывали ему ум и сердце.
«Вот Его истинный последователь, готовый для Своего Учителя пожертвовать всем», – невольно подумал Аминадав.
Рувим, взяв рукописи, хотел было выйти из комнаты, но в это время раздался стук калитки, и по двору послышались чьи-то поспешные шаги.
– Рувим, кто бы там ни был, но предупреди, что мне нездоровится, – произнес Аминадав.
Рувим вышел, но через минуту возвратился и сказал:
– Отец, тебя желает видеть посланный от Каиафы.
– Что же ему нужно?
– Говорит, что имеет от первосвященника к тебе какое-то поручение.
– А ты говорил, что я болен?
– Да.
– В таком случае пусть войдет сюда.
– Привет моему высокоуважаемому учителю, – заговорил посланный, входя в комнату и низко, подобострастно кланяясь. – Я послан великим первосвященником просить тебя, чтобы ты пришел к нему сейчас.
– А не знаешь ли, в чем дело?
– Это мне известно, – ответил тот. – Депутация от наших старейшин хочет идти к Пилату и просить его, чтобы он разрешил поставить стражу у гроба вчера казненного Галилейского Учителя и запечатать гроб своей печатью. Одним из числа таковых старейшин желают, чтобы был ты, наш мудрый учитель!
– Передай от меня первосвященнику, что я болен и прийти поэтому не могу, – ответил Аминадав, выслушав посланного. – Ты сам удостоверишь, что я говорю правду, достаточно тебе взглянуть на мое лицо. Передай затем первосвященнику мой привет!
Посланный вновь поклонился и вышел.
– О, безумные! – вслух проговорил Аминадав, представляя в уме своем Каиафу со всеми старейшинами народными и книжниками. – Можете ли вы своей стражей и печатью удержать Сына Божия во гробе! Немыслимая, непосильная задача…
И старый фарисей, опустившись на свое ложе, снова глубоко задумался все над тем же вопросом, который огненными буквами был запечатлен в его голове: «Кого мы распяли?»
Глава IX
Весь первый день праздника Пасхи Аминадав никуда не выходил из дома. Он чувствовал себя разбитым и потрясенным. Он переживал душевный кризис, у него рухнуло все прежнее миросозерцание, но на его месте еще не было воздвигнуто ничего прочного.
С удрученным сердцем, но с надеждой, что должно произойти нечто такое, что сразу разрешило бы все его сомнения, отодвинуло бы эту таинственную завесу, – Аминадав лег спать.
Рувим в это время беседовал с сестрой в ее комнате.
– Вот видишь, Лия, – говорил он, – какая большая перемена произошла с отцом! Я почти был уверен, что так именно и будет. Хотя отец и преследовал Великого Равви, но он в то же время слишком умен, чтобы долго заблуждаться, совершив ошибку.
– Ах, как я рада всему этому, – ответила Лия, – можно ли было думать, чтобы отец, этот непобедимый книжник, и вдруг признал себя побежденным…
– Мало этого, Лия, – перебил ее Рувим, – но он готов признать Его даже и Мессией, и эти свитки доказывают это. Что же касается меня, то я теперь твердо убежден, что Иисус – Сам Христос! Мессия! Все Его дела, учение, события последних дней, все эти пророчества не оставляют более никакого сомнения. И это я готов объявить всему нашему синедриону и даже лицемеру Каиафе, если в этом встретится надобность.
– Рувим, ты говоришь, что гроб Его охраняется воинами. Зачем же это?
– Все это хитрости наших мудрецов, – ответил Рувим. – Мы знаем, что Мессия должен в третий день воскреснуть, и вот старейшины наши, боясь, чтобы Он, Христос, не воскрес, и поставили стражу. О, какие они безумцы!
– Они сказали Пилату, что стража нужна для того, чтобы ученики ночью не украли тело Его и не сказали бы, что Он воскрес из мертвых.
– Право, можно удивляться только, до какого отупения дошли наши начальники и старейшины! – покачав головой, произнесла Лия.
– Да, это верно, – согласился Рувим.