Елена Катишонок – Возвращение (страница 77)

— Это последнее письмо?

— Нет, потом ещё были. Но сохранились все, только где-то куски оторваны. А последнее получили в марте сорок второго. Третьего, кажется… Забываю даты.

— На украинском фронте несметно народу полегло. — Шахтёр опустил голову. — На парадах интенданты да штабная сволочь маячат, а те…

Замолчал и поднялся.

— Звони, помогу с работой.

Ироничное замечание Шахтёра про «театр у микрофона» обернулось для Алика театром настоящим: по записке Шахтёра его взяли работником сцены. Вместо ящиков с бухлом он таскал декорации: постамент для Командора, детали балкона, под которым стоял пожилой напудренный Ромео, составные части беседки для «Весёлой вдовы». Чёртова беседка должна была быть «увита плющом» — выгоревшими лоскутами на проволоке. Раскрашенные пыльные тряпки, изображавшие морской шторм как и пухлые бутафорские сугробы, вдребезги разбили волшебные тайны театра из другого времени и другой страны — детства.

…где на сцене высились сугробы и заснеженные деревья. Между сугробами сидела девочка, закутанная в платок. Из-за дерева вышел Дед Мороз. Алик думал, что девочка получит подарок, но Дед Мороз только хлопал огромными рукавицами и спрашивал: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, милая?» С каждым его хлопком девочка дрожала сильнее, кутаясь в платок. Она совсем замёрзла, но каждый раз отвечала тоненьким голосом: «Тепло, батюшка-Морозушко, тепло…». Никакой он не Дед Мороз был, с ужасом догадался Алик. Он зажмурился и придвинулся как можно ближе к Нике. Ручка кресла врезалась ему в бок.

Он удивительно долго помнил это. На обратном пути Ника сказала, что старик не заморозил девочку: «Ты же видел, он ей целый сундук с сокровищами подарил!» — «А зачем она врала, что тепло, когда он морозил?». Сестра задумалась и ответила не сразу: «Подлизывалась, наверное».

Подлизывалась к этому злому старику, чтобы получить сундук?

…именно так и происходит во взрослой жизни: не он ли похвалил бездарные бусы заведующей, чтобы работать в книжном?

А мама сказала, что девочка в платке вообще никакая не девочка, а взрослая тётенька. Девочка, девочка, спорил Алик, самая настоящая девочка! Спорил, а сам уже с тоской верил. И пускай взрослая тётенька, все взрослые врут. Он это понял давно.

В другой раз они пошли на «Остров сокровищ», он надел новый костюмчик с матросским воротником. «У меня когда-то был такой же», — сказала мама в «Детском мире». По пути к театру Ника предупредила: будет страшно, но ты не бойся, и Алик приготовился увидеть взрослую тётку в девчоночьем платье.

Всё было другое: по сцене быстро и ловко топал страшный Джон Сильвер на деревянной ноге. Второе действие захватило — на сцене бушевало море (раскрашенные тряпки под вентилятором, но тогда он об этом не подозревал), волны накатывали, грозя потопить корабль, и смелый юнга лез на мачту, цепляясь из последних сил. Алик обмирал от страха за него, в то же время скашивая глаза на свой матросский воротник — у храброго паренька была только тельняшка. Долго и нудно он просил маму купить ему такую же, ну пожааалуйста… Та смеялась: «Попадёшь в армию — просись во флот, и получишь тельняшку бесплатно!»

Забылось имя храброго юнги, но сопереживание ему и безымянной падчерице, даже страшному Джону Сильверу жило долго. Что было сильнее, колотящееся под матроской сердце во время представления или разочарование, что девочка оказалась обыкновенной тётенькой, которая после спектакля вернётся домой, снимет пальто и туфли и закурит у стола, как мама, а зловещий Джон Сильвер отстегнёт деревяшку и пойдёт, как все люди, на обеих ногах?..

В театре всё фальшивое: картон и фанера притворялись мрамором и гранитом, актрисы — звонкоголосыми озорниками, как в «Томе Сойере», ватман — рыцарскими латами, а пыльные тряпки — чем угодно, от снежного простора до цветущего луга. Но детство давно закатилось за горизонт, а что упало, то пропало. К тому же хоть шампанское в картонном ведёрке было сделано из папье-маше, то водку пили настоящую. Пили все, от режиссёра до уборщицы, сгребающей пустые бутылки. Румянец плечистой Джульетты происходил не только от стыдливости и грима; дон Жуан разливал вино в три стакана: себе, Командору и донне Анне; к ним, потирая руки, семенил суфлёр: «Менаж а труа?» В этой творческой атмосфере пили не меньше, чем у Валюхи с магазине, и никто не удивился, когда новый работник с огромным трудом собрал декорацию вверх ногами.

Время текло незаметно и стремительно. Лера привезла из техникума диплом и мужа — вертлявого, длинноногого, с обритой головой; поселились в тёщиной квартире. Алик жил у матери — временно, как уверяла Лидия, «что тебе за интерес со старухой?». За привычным кокетством ей стало трудно скрывать утреннюю усталость. Время спохватилось и вспомнило о ней. Алик видел её постаревшие руки с отяжелевшими запястьями, некогда тонкими, со сползающими часиками, видел тонкие морщинки, в которые она вбивала крем кончиками пальцев. «Жениться бы тебе, — бросала раздражённо, — какие твои годы? На зятя вон посмотри».

Лера быстро развелась с вертлявым, и новый зять, на которого предлагалось посмотреть, ничуть не походил на бритоголового юнца: плотный, молчаливый, почти на пятнадцать лет старше Леры. Что она в нём нашла, недоумевал Алик. Вслух, к сожалению, на что мать отозвалась: «То, чего нет у тебя».

Не поспоришь. У зятя за городом был дом — основательный, как он сам, с большим участком; пара жила теперь там. Как там было, про палаты каменные? — не помнил. Алик собрался вернуться в старое жильё, но тёщину квартиру, отремонтированную до неузнаваемости, сдали.

— Чтобы доход приносила, — пояснила Лера, вертя на пальце ключ от машины. — Я как бы не работаю.

Мать не удивилась. «Что я тебе говорила? Недвижимость — это деньги; не будут же они сдавать тебе квартиру после евроремонта. Живи и не рыпайся». Беспокоилась, что Лера гоняет на машине, с энтузиазмом готовилась нянчить правнуков.

Мужа Лера называла местоимением: «мой». «Мой любит блондинок», — и встряхивала свежеприобретённой золотистой гривой. Она отдалилась так, словно жила не в получасе езды, а где-то на Бермудах (куда они ездили во время отпуска зятя). Мать как-то спросила, чем он занимается. «Бизнес», — ответил коротко. «Понимаю, но какой?» Тот веско сообщил: «Логистика». Лидия озадаченно смолкла. Подругам объяснила: наукой занимается, логикой.

Парк её подруг полностью сменился, теперь это были расплывшиеся матроны или, наоборот, ссохшиеся артритные старухи. Появлялись они редко — квартирка тесная, да и приятнее встречаться в Старом городе, в кафе.

Правнуков всё не было, и мать после долгого молчания спросила Леру, когда?.. Выяснилось, что дети «не приоритет». Ещё стало известно, что у «моего» имелся взрослый сын от первого брака.

— Да, был женат, и что? — с вызовом спросила дочка.

— Известно что, — мать усмехнулась. — Старая квартира на твоё имя, надеюсь?

Лера хлопнула дверью.

— Дурында, — мать устало села на диван. — У неё же ничего нет, кроме модных тряпок и бабкиной квартиры — ни детей, ни работы. Случись что, по миру пустят, помяни моё слово.

«Чью-то, чью?» — опомнилась птица. «Ц-ц… — отозвалась другая, — Ц-цц…»

Алик усмехнулся. Вряд ли он доживёт до «случись что». Мать не дожила до правнуков, не дожила до его слепоты. Сам он о внуках не думал, всё равно не увидеть.

Лера никогда о детях не говорила. Вообще говорила мало, в основном о чём-то далёком и чужом, и слова тоже были далёкими и чужими: визажист, спа, «джим».

— Джим — это кто? — не выдержал Алик.

Оказалось, гимнастика. Про «спа» не спрашивал. Что-то для спальни? — Молодые всё сокращают; экономят буквы, что ли?

С громкой очередью выстрелов пролетел за окном мотоцикл. Больше не услышишь ни загадочного цыканья, ни любопытного «чевой-то». Темно и пусто.

Мать умерла, пробредив в полузабытьи дома, потом в больнице, затем снова и до конца дома. Сотрясение ли стало причиной инсульта или возник он сам по себе, не важно.

…как не важна причина тьмы, в которой он обречён доживать: округлое, как яйцо, слово глаукома или выпитые за много лет неисчислимые литры смертоносной дряни. О причине он не думал; а если бы задумался, то всё равно сначала выпил бы стакан, чтобы додумать на светлую голову. Сколько видел он этой крутки — страшное дело — в том же подвале у Валюхи! Знал; а кто не знал?.. И только ли там? А в рюмочных что, «Хеннесси» тебе наливали? Могли со значительным лицом снять с полки и «Хеннесси» для серьёзного клиента, только кто ж его знает, какая палёнка налита в ту бутылку: разве серьёзный клиент в рюмочную пойдёт?

Он не сразу заметил, как начала темнеть и сгущаться привычная завеса. Не сразу: вначале мешали наплывающие неизвестно откуда мутные пятна, заслонявшие, как дымом, боковое зрение. Порой, наоборот, мешала не муть, а искры, огненные круги, кто их разберёт, или маленькие тёмные червячки, вроде мушек-дрозофил. Они медленно плавали перед глазами, то светлея и размываясь, то делаясь темнее и гуще. Алик отмахивался машинально, но червячки никуда не девались, их становилось больше, они сливались с мутными пятнами, пока не сгустились в непроницаемую штору, вроде светомаскировки, которую ни поднять, впустив солнце, ни сорвать. Напрягал и до боли тёр глаза, щурился, но вместо яркого света видел расплывающееся радужное пятно. Лица стали нечёткими, люди превратились в мутные силуэты, различавшиеся голосами и запахами.