Елена Катишонок – Возвращение (страница 74)

А дома рассматривал «приданое», смешные крохотные одёжки, перебирал их осторожно грубыми руками, будто листал книгу на давно забытом языке. Казалось, дочкино младенчество прошло бесследно, хотя держал ведь её на руках, совал в рот пустышку, купал — словом, проделывал всё положенное, но руки не помнили нежную тёплую кожу, как не запомнился первый лепет.

С дивана придушенно заверещал телефон. У Леры ключи, она звонить не станет, а сигарету гасить жалко. Всё равно не успеть.

…а тот звонок врезался прямо в сон. Алик схватил трубку, и голос, назвавший его по фамилии, велел приехать. Прежде чем он успел спросить о Марине, в трубке запикало. Тёмное окно; сколько времени? Дрожали руки, колени; рот заполнил резкий мятный холод зубной пасты. Троллейбуса не было, да и не могло быть в этакую рань, и если бы не мигнул зелёной лампочкой «жигулёнок», тащиться бы пёхом через мост.

…Снова звонит. Отложили самолёт?

Осторожно, чтобы не пнуть этот чёртов столик, он добрёл до дивана, но поздно — телефон умолк. А чтоб тебя… Саднило лицо, раздражённое бритьём, и это так же действовало на нервы, как пронзительный вкус зубной пасты в то рассветное утро.

В окошко высунулась пухлая рука в белом рукаве, протянула бумаги: «Врач сейчас освободится».

— Моя жена родила?..

— Подождите.

Тревога имела вкус пасты. Дико хотелось курить, а выйти было страшно: вот-вот из коридора появится врач, и можно будет узнать про Марину и мальчика. Хорошо, что «приданое» захватил — вдруг сегодня забирать?

— Волгин?

На шапочке врача болтались завязки. «Сюда, пожалуйста, — кивнул он и пропустил

Алика в дверь с матовыми стёклами. — Вы присядьте…»

39

Чем меньше времени оставалось до Города, тем бо́льшая растерянность охватывала Веронику. Ни звонков, ни сообщений от Алика. Что могло случиться? Заболел, потерял телефон? — он всегда был рассеян. И поправила себя: в детстве, потому что про «всегда» ты ничего не знаешь. Изнутри всё настойчивее пробивалась мысль — абсурдная, зряшная, но навязчивая до головной боли; мысль, которую не хотелось облекать в чёткую форму — тогда от неё не избавишься… Да и некогда: через два часа самолёт, последний на этом затянувшемся пути, — вполне достаточно, чтобы позавтракать и привести себя в порядок.

Она выбрала столик, уместила сумку на соседний стул и положила телефон экраном вверх, чтобы сразу поймать звонок. Шесть утра в Нью-Йорке, Валерка раньше всех встаёт. С

работы пришлёт короткую записку, как обычно.

Есть не хотелось. Опустошив бутылку минеральной воды, заказала неизбежный кофе и круассан — вдруг аппетит появится. У соседнего столика расположилась семья с двумя мальчиками лет шести или семи, все светловолосые до белизны. Пока женщина рылась в сумке, муж изучал меню. Наверное, собрались в отпуск.

Она вытащила папку, но не открыла. Как ни подбирай обстоятельства, какие извинения ни находи, пора трезво признать: Алик тебя не ждёт. Иного объяснения не находила. Мог бы написать: «до встречи». Или просто: «Не прилетай».

Ничего. Ни одного слова, ни единого ответа на её сообщения.

Снова проверила. Почти всё от детей. Аманда, бывшая коллега, переезжает во Флориду; приложен снимок побережья. Мейл от Инки: «Мысленно вместе». Приглашение от Джуди на день рождения. Больше ничего.

…Брат молчит, потому что не хочет встречи. Однако он тебя и не звал, продолжала толкаться та, непрошеная; ты сама вызвалась приехать. И решила, что он помчится в аэропорт?..

Ника, сестрёнка!

Брат, без которого ты жила все эти годы, десятилетия. Полубрат, с энтузиазмом говоривший по телефону с полусестрой, ничего, по сути дела, не рассказав. Не считать же легенды про Афганистан, которого в его жизни не было. Ложь. Ради творчества? — тогда это делают в рукописи, а не в живой беседе. Ты трезвый человек: ложь есть ложь.

Однако он обрадовался, разве нет?

Обрадовался, но ни разу не позвонил сам. Ни разу.

Вместе с головной болью всплыло воспоминание о сне: дверь открывается, слышен осторожный голос: «Ни-и-и-ка-а…» — и маленький Алик, в коротких штанишках и рубашке с пятнами черники, просовывает голову в её жизнь из далёкого детства. Но куда вела та дверь — в кабинет, откуда вышел с портфелем папа Михайлец, или в комнату на Второй Вагонной с удобным закутком у окна? Нет, Вторая Вагонная была намного раньше, она принадлежит её собственному детству, когда брата ещё не было на свете.

До чего же болит голова.

Дверь открылась из давнего прошлого в её сегодняшнюю жизнь, и мальчику в осточертевших уже коротких штанишках нечего в ней делать. Алик это понял раньше и оборвал связь.

И не надо уверять себя (что ты и делаешь), будто он хотел увидеться: ты объявила, что приедешь, поставила его перед фактом и не дождалась ответа, по умолчанию решив, что он будет рад. Была уверена, что осчастливишь, не услышала его реакцию — слышала только слова.

Словесная трескотня заслонила самое главное: ни брат, ни она не готовы к встрече. Ты отфильтровала его слова, нашла ложь — и удобно назначила ложь его творческой фантазией. Ты жадно слушала, что-то коротко отвечала, но ведь он почти ни о чём не спрашивал. Отвык, стеснялся — неизбежная ржавчина в отношениях с человеком, которого долго не видел и не слышал, как ты себе объясняла.

Но… ты могла наткнуться на другой незапертый ларчик, который не сумела открыть ему твоя жизнь неинтересна, сколько ни тычь пальцем в телефон. Много ли запомнилось из телефонных разговоров? Афган; Алик возвращался к этой теме снова и снова. Жена, дочка — скороговоркой, пунктиром, — опять Афган и темнота. Первая мысль: посттравматический синдром. И ты решила, что лучше всё выяснить при встрече, не подумав, что встреча грозит вам обоим тем же синдромом. Роман оказался прав: нужна была подготовка, разгон, иначе неизбежен шок.

Третьи сутки судьба ставит рогатки на твоём пути, давая понять, что дорога закрыта, дальше тупик, DEAD END. Едва не потеряла телефон — первое предупреждение. Не помогло чтобы достучаться, призвали туман, отложили рейс: посиди в гостинице, отдохни и возвращайся в свою нью-йоркскую жизнь. И сейчас ты, материалистка, считаешь всё это стечением обстоятельств. Одностороннее ожидание затянулось.

Новое сообщение. Роман: «Долетела?».

Сейчас, в аэропорту, Вероника вдруг вспомнила, как он объяснился старомодными словами: я прошу твоей руки. Вспомнила собственную растерянность: она привыкла к «парню из троллейбуса», привыкла к его звонкам, к ненавязчивому присутствию и безошибочному дару пропадать из поля зрения, устраняться. Но замуж, но прочно связать обе жизни в одну…

Роман не уговаривал, не настаивал. Он бесконечно тронул её фразой из позапрошлого века: я прошу твоей руки. Без иронии, которая позволила бы улыбнуться и свести всё к шутке;

слова прозвучали просто, искренне. Я прошу твоей руки. Роман не просил сердца в придачу как в старомодной формуле. Сердце просить невозможно.

Объявили посадку на Прагу.

…Ника решилась. Нельзя бесконечно сидеть на развалинах мёртвой любви.

Вот моя рука. Теперь можно было улыбнуться. Они улыбнулись одновременно.

Брак был неравный, она отдавала себе в этом отчёт. Не картина с юной невестой в жемчуге и слезах (или в жемчуге слёз) — неравный иначе: Роман вложил в их союз намного больше, чем Ника, отдав и руку и сердце. Зная об её прошлой любви, он сказал: моей хватит на двоих. Без патетики, обыкновенным голосом, но так убедительно, что нельзя было не поверить. И к тому времени, когда появилась Одноклассница, жизнь уже состоялась.

И сейчас продолжается. Хоть и не вместе, но и не совсем отдельно. Третий ларчик.

Ты не должна перед братом исповедоваться, подумала с досадой. Кратко, как в конспекте: женились — жили — разошлись. Если вообще спросит.

И вдруг остановилась, поражённая простой мыслью: если заранее редактировать, о чём и сколько говорить, разговора не получится. Не получится встречи, о ней стыдно будет вспоминать. А раз так, то зачем она нужна, зачем ты это затеяла?!

Продолжалась посадка на Прагу.

Как глупо. Могли бы встретиться в Праге, на нейтральной почве, ведь Город у каждого из них свой. Как и детство. Как и жизнь. Как и прошлое. Прошлое — единственная недвижимость человека, которую нельзя продать и передать по наследству. Как черепаха таскает свой панцирь, так человек обречён носить своё прошлое внутри. Единственное достоинство такой собственности, что она не разрушается временем и не требует ремонта — просто умирает вместе с тобой. Нельзя передать прожитую жизнь — о ней можно только рассказать, вписать в семейную историю, где брату принадлежит отдельное место.

Мейл от Наташки: «Бабушка в госпитале. Травма спины».

Дома половина седьмого, Роман наверняка в госпитале. Ника проглотила две таблетки, послала короткое сообщение и отложила телефон. Алисе Марковне девяносто один, она ровесница матери (как Роман не стал ни Ромой, ни Ромкой, так свекровь при любой температуре отношений неизменно оставалась Алисой Марковной).

Алиса Марковна всегда была требовательной бабкой, а не ласковой бабушкой; дети уважительно прислушивались к её мнению, да и было за что уважать: химик старой школы, владела немецким, а новый для себя английский осваивала с нуля, на курсах для эмигрантов. Уверенная, властная, привыкшая держать аудиторию в сосредоточенной тишине, она сама превратилась в студентку, а вечерами смотрела по телевизору сериалы, поначалу не понимая слов, но легко предугадывая развитие банального сюжета. Илья Борисович английским владел неплохо, за что был скоро изгнан с курсов, которые посещал из солидарности с женой. Первое время они жили все вместе в большой неудобной квартире с существенным достоинством: квартира была дешёвой.