Елена Катишонок – Возвращение (страница 40)

— А дочка где ляжет? — удивилась Лидия. — Дайте хотя бы раскладушку!

Нимало не смутясь, тётка затараторила по-украински, но всё было понятно. Спорили они долго, но хозяйка повторяла твёрдо: «Навiще друге, вона ж дитина, хiба ж я не розумiю; лягайте вдвох».

Одесса не жалела палящего солнца. На крупном грубом песке пляжа загорелые парни азартно играли в волейбол, и мама ловко перебросила мяч. Ника слонялась по пляжу, её ругали за неуклюжесть — то наступила на чужую подстилку, то споткнулась, обсыпав песком чью то намазанную спину. Чёрное море оказалось мутно-коричневым и очень солёным. В довершение ко всему Ника вляпалась в мазутное пятно и долго пыталась смыть с купальника жирную грязь. Волейболисты перекидывали мяч.

— Мам!..

Обернувшись, Лидия засмеялась:

— Это что за чумичка?

Стараясь не испачкаться, потащила Нику в сторону, бросив парням: «Сестрёнка моя».

— Где ты так изгваздалась? И прекрати мамкать, ты не грудная! Здесь я тебе сестра, заруби это себе на носу.

Всё стало плохо. Захотелось уплыть в это чужое море, чтобы никто не нашёл. И пусть она бегает по берегу в поисках «сестрёнки», пусть врёт про свою творческую командировку — Ника будет далеко в открытом море, пока с проплывающего корабля не кинут ей спасательный круг, а юнга с открытым лицом Давида Копперфильда не бросится с палубы в волны ей навстречу. Корабль двинется в Турцию, где Вероника Подгурская останется жить навсегда, потому что мать от неё отказалась. Она напишет Инке письмо, и та разрыдается, как она сама ревёт, лёжа в тени скамейки на одесском пляже вместо того чтобы исчезнуть в море — ну его, там эта жирная гадость плавает. В тени было не так жарко, и девочка под пляжный гомон уплыла в дневную дрёму, как в Турцию. Земле не было дела до глупых девчоночьих обид — она жила по своим извечным законам, не обращая внимания на копошащихся людей, и передвинула тень скамейки, так что Ника проснулась от пульсирующей головной боли, с тошнотой и обгоревшей кожей.

…и снова крутнули калейдоскоп, где фрагменты складываются в орнамент, никогда не повторяющийся. Чуть заметный поворот возвратил в комнату, где мама говорит спокойно, но голос её накалён непонятным напряжением. Одесса, Чёрное море, ребёнку нужен отдых. Это ей нужен был отдых, нужно было вздохнуть свободно, почувствовать себя молодой, потому и назвала себя сестрой. Молодой, сильной, спортивной, легко пасующей трудный мяч; молодой и желанной — парни забыли про мяч и потянулись за ней в море. С берега многие с удовольствием следили, как свободно, легко, будто вальсируя, заплыла она за волнорез и повернувшись на спину, поплыла дальше уже одна, пока не скрылась её голубая шапочка. Так и до Турции добралась бы, как виделось её спящей в тени дочке, но вернулась не устав, а набравшись живительной свежести моря. На берегу перевела дыхание, сняла шапочку, тряхнула намокшими волосами; улыбнулась всем сразу и никому в отдельности. Случился ли у неё курортный роман, и если да, то с кем, не с волейбольным же юнцом? Ясно было одно: Лидии захотелось оттянуться, как сейчас говорят, отсюда и «сестра», и «прекрати мамкать». И выбор Одессы стал понятен: шпилька мужу, который некогда обещал свозить её в Сочи.

Картинка сложилась в калейдоскопе сегодня, но тогда Нике стоило усилий выговаривать привычное слово мама. Нечего мамкать, не маленькая. А через год ушёл отец, оказавшийся обыкновенным Михайлецом, а не папой; Лидия не вставала с дивана (потом это назовут депрессией) и в порыве искренности подарила Нике фотографию её настоящего отца. Незнакомый мужчина вполоборота смотрел не на фотографа, а в сторону; зимняя шапка скрывала волосы. На обороте материнским почерком написан был год её рождения и слово «конец», словно ребёнок не родился, а погиб. Или слово означало конец любви, а человек на фотографии не подозревал о рождении дочери? Вид у него был недовольный, губы плотно сжаты. Ника искала в зеркале сходства— и не находила; незнакомец, случайно ставший её отцом. Обыкновенная биология.

Отцы и дети… Полина любила и боготворила своего отца, который жил, почти не замечая её — всё внимание и нежность отдал Лидии. Почему? Не сумел (или не успел) за два года привязаться к старшей, а родившаяся малышка сразу пленила его — навсегда, до последних писем, адресованных не жене, а тоже ей?

«Опять я заехал в пункт, где стоит наша полевая почта, с трепетом перерыл всю корреспонденцию но, к великому моему огорчению, не нашёл от моей Лидушки ни одного письма».

«…мне невыносимо тяжело не получать от тебя писем. Пиши, роднушка, чаще».

«…моё письмо дойдёт к вам к 1-му мая, поэтому пользуясь случаем, поздравляю тебя, моя славная девочка, с праздником».

«Напиши, Лидусенька, видела ли ты картину «Разгром немецких войск под Москвой»? И напиши, с кем была в кино?»

«…Отослал маме деньги, чтобы купила тебе от меня подарок ко дню рождения. Я хочу, чтобы моя Лидуся была самая нарядная, самая счастливая…»

«Здравствуй, Вера!

Вчера получил ваше письмо, спасибо. А то начал волноваться, почему не пишет Лидочка?

Дочка-дочка-Лидочка, радость моя…»

«Здравствуй, милая Лидусенька!

Вчера получил от мамы письмо, был несколько огорчён, что не было в нём ни строчки от тебя. Пиши, моя маленькая крошка».

Крошке Лидусе в 1942 году было пятнадцать лет. Что купила Вера на полученные деньги, хлеб или подарок Лидии? Ни в одном письме не упоминался день рождения Полины, да и жену Донат Подгурский не поздравлял — или не все письма дошли.

Залюбленность одной дочки — и недолюбленность другой, ореол обаяния вокруг Лидии, её красота и всегдашняя уверенность в себе — и незаметность Полины. Неужели и Нике уготована тёткина судьба, днём уроки, а по вечерам тетради?

«Вот ещё, — возмутилась Инка, — залипнуть, как муха в янтаре? Что, мне тогда замазывать синяки, как моя мамаша, или спиться, как он? Я живу свою жизнь, а не их! Вот за Владьку боюсь — он не такой настырный, как я, вдруг свернёт на кривую дорожку». Этот разговор они вели, уже будучи студентками. Владик, Инкин брат, связался с тёмной компанией, и бабка вечерами раскидывала карты, «где мало́го носит».

Поездка в Одессу оставила мутный осадок, вроде следов мазута на купальнике, но любовь к поездам сохранилась навсегда. После защиты диплома они с Мишкой решили поехать в «предсвадебное» путешествие. Денег было с гулькин нос, однако долго сидели в вагоне-ресторане над остывающим кофе, отламывая кусочки печенья. Вместо красавицы с косой их обслуживала, часто позёвывая, средних лет официантка с одутловатым пластилиновым лицом. Они доехали до Киева, где встретились с Мишкиными друзьями, и вместе направились в Анапу. В Анапе ловко «потерялись», отстав от ребят, и сняли комнатушку в домике рядом с диким пляжем. Утром во дворе требовательно блеяла коза, хозяйка спешила к ней, приговаривая: «Зар́аз, зар́аз». «Зараза, конечно, — беззлобно ругался Мишка, — теперь не поспишь. Идём купаться».

Дикий пляж обескураживал камнями — попробуй ляг, — но вознаграждал малолюдностью: надёжно отделённый высоким крутым откосом, он отпугивал семьи с детьми. Загорали тут молодые ребята, такие же «дикари», да прибегали местные подростки, лихо ныряли и уплывали далеко в море, не удостаивая вниманием приезжих.

«Предсвадебное» путешествие стало «вместосвадебным», однако никто из двоих об этом не подозревал, ибо Мишке ещё не пришла в голову роковая мысль познакомиться с будущей тёщей. Любопытство сгубило не только кошку. Несостоявшаяся жизнь осталась весёлой и солнечной, как тот короткий век в Анапе.

…Всего половина шестого. Всё собрано, кроме компьютера. Фужеры для надёжности обёрнуты свитером. Искусственное лазурное окошко ярко светилось на фоне серого настоящего окна. Глаза болели, как на пляже, когда волной унесло солнечные очки. Мгновенно пролетевший золотой век, Анапа…

Мишка звонил и заклинал прийти, ну последний раз, пожалуйста, и Ника зачем-то соглашалась. Он говорил, настойчиво и безнадёжно, о чистом листе, с которого надо начать, об их любви, и Ника ждала повторяющейся в каждом разговоре фразы: «я нисколько не верю в эту чушь…», и слова повисали в воздухе с едва слышным вопросительным знаком, умоляющим: подтверди, подтверди же, что ты не… не то, что сказала твоя мать, что это неправда… Ника молчала, злясь на собственное малодушие: зачем пришла? — и бездумно разглядывала пыльную шелуху осенних листьев. Уехать бы к чёрту на кулички, работать в сельской школе… Мысль была вялая, не настоящая — знала, что никуда не поедет; а к телефону подходить совсем ни к чему. Уходя уходи. Хватит душу рвать.

…Уходя уходи. Компьютер в сумку, телефон в карман. Кошелёк, билет. Улетишь, а пустая комната в полусне дождётся уборщицу и послушно замрёт под вой пылесоса, пока та ловко поменяет бельё, полотенца, смахнёт пыль — и уйдёт, стерев вместе с пылью все незначительные следы пребывания транзитной пассажирки Вероники Подгурской.

24

…Завтра? Лера что-то напутала. Завтра ведь уже вот-вот, прямо завтра?..

Несколько раз он звонил. От волнения руки вспотели, пальцы тыкали не в те кнопки. Какой-то мужик его обматерил; следующий звонок отозвался старушечьим голосом, и Алик быстро захлопнул телефон. Он долго курил над раковиной и тёр влажные ладони о колени; набрал снова. Телефон ответил Лериным голосом, он часто слышал эту запись: «Оставьте пожалуйста, ваш номер телефона, я вам перезвоню». Можно подумать, она не знает его номера. Торопливо заговорил: «Лера, ты проверь — по-моему, она только на следующей неде…» В этот момент раздался длинный гудок. Алик вспомнил, что говорить надо после гудка, но от растерянности нажал отбой.