Елена Катишонок – Возвращение (страница 12)
Всё равно ждал. И никто так и не сказал, почему папа уехал.
Они с Вовкой стали говорить друг другу: «слышь, чувак». Перед этим мама с тётей Полей рассорились, как решил Алик, насовсем, а всё потому, кричала тётя Поля, что нельзя на двух стульях сидеть. Про стулья Алик не понял, а с дядей Витей тётка не любила встречаться, иногда забирала с собой Алика на целый вечер. Алик приходил с портфелем и делал уроки за обеденным столом, а тётя Поля рядом проверяла тетрадки. Здесь было хорошо, только скучно без Ники. Широкое окно выходило на старый парк. Он подолгу сидел на подоконнике, решая одну и ту же задачу: как бы сделать, чтобы все они жили вместе, чтобы вернулся папа, а дядя Витя пропал, как стёртая двойка.
Нет, не собрать ему детство из нелепых этих клочков. Алик протянул руку за диван, где стояла начатая бутылка виски. Что-то больно лёгкая? Поболтал — плещется так, словно внутри полстакана, не больше. Мистика какая-то — то сигареты на исходе, то виски. После первого глотка помедлил; глотнул ещё раз: хорошо. Надо прикупить, иначе он обречён ждать сестру под звуки советских шлягеров и тихо злобиться.
Детство целиком не вспомнить, а если удавалось выстроить цепочку событий, то первыми вылезали самые неприятные. «Будь взрослее!» — повторяла мать. Ему казалось, что став на год старше, он и повзрослеет на год, однако бесхитростная пропорция подводила. Взрослеешь не в день рождения и не в момент узнавания чего-то нового о взрослой жизни (как правило, оно оказывается противным или страшным), а — позже, когда убеждаешься, что это противное и страшное — правда. Как в тот дождливый день на даче, когда Ника поделилась с ним тайной зачатия — больше поделиться было не с кем, нянька не в счёт, и не потому что немая, просто нянька была взрослая, а он — ребёнок, как и сестра была ребёнком, хоть и старшим, но тоже напуганным новым знанием едва ли меньше его.
…Когда жили все вместе, вчетвером, то праздновали дни рождения, новый год. Ёлка была дома, в садике и в доме культуры, куда они с сестрой ехали на трамвае. Дома стояла маленькая ёлочка, Дед Мороз со Снегурочкой не приходили, зато подарки мама заворачивала в бумагу и перевязывала ленточками.
Развязывать ленточки было трудно, а резать жалко, такие красивые! Ника долго распутывала хитрые узелки.
В день рождения он думал о серебряной стрелочке с утра и до того момента, когда она перепрыгивала в
Ему было пять лет, отмечали мамин день рождения. Мужчины, папа и муж маминой подруги, потянули стол в разные стороны, и он стал длинным. Алику поручили принимать подарки. Мама смеялась и повторяла: «Ну зачем это, не надо, не надо, что вы!» Алик боялся, что гости пожмут плечами и заберут подарки обратно, поэтому он складывал их в папин кабинет, на письменный стол. Оставалось приглядеть, чтобы гости не унесли. Цветы не умещались в вазах, и Ника ставила букеты в пузатые банки. Про цветы мама говорила странно: «не надо, не надо» и «ах, какая прелесть», её не поймёшь. И пришла новая тётенька с маминой работы, кудрявая и яркорыжая, как Жар-птица в книжке, он показал ей картинку. Жар-птицу звали тётя Люба. Не только волосы были рыжими, но лицо и даже руки выглядели так, будто кто-то набрызгал оранжевой краски. Тётя Люба глянула на картинку, засмеялась: «А правда, что-то есть!».
Сначала он сидел на коленях у папы, но когда начали курить, ему сказали «пойди поиграй». А как играть, если в комнате почти не оставалось места? На всякий случай Зайца сунул под подушку.
На кухне мама с тётей Леной раскладывали еду по красивым мискам.
— Лидусь, приходи, я тебя за полчаса такой же лялечкой сделаю!
— Главное, клянётся, что свои. Врёт и не краснеет.
— Я верю. Посмотри на кожу, только у рыжих такая розовая кожа. Свои, конечно.
— Ленка, я от тебя не ожидала. Хна, помяни моё слово!
— Сомневаюсь… Ну, может, хной слегка поддерживает, но волосы свои. Губошлёп мой явился! Кушать хочешь?
Взрослых не поймёшь. Как это — «не свои» волосы, чьи же они тогда? Ника говорила, что тётя Лена про волосы знает всё, но разве мама может ошибаться? Если б можно было подойти к тёте Любе и потихоньку дёрнуть за кудряшку — вдруг оторвётся? Так было с Люсей, нелюбимой Никиной куклой: сестра усаживала Люсю перед игрушечным сервизом, и Люся сидела, вытянув негнущиеся ноги. Как-то они взялись причёсывать её бесцветные тусклые косы. Это не настоящие волосы, объяснила Ника, а пакля. Слово «пакля» было в книжке про Незнайку. Расчёска спотыкалась и застревала. Они разделили усилия: половина Люсиной головы досталась Алику, вторая Нике. Теперь вязли две расчёски. Ника дёрнула тугую косу, и случилось страшное: пакля отвалилась вместе с половиной головы. Внутри головы виднелись закатившиеся Люсины стеклянные глаза.
…Тётя Люба смеялась, её рыжие кудряшки тряслись. Открыли окно. Пахло папиросным дымом и цветами. Тётка Полина говорила: вы кушайте, кушайте. Мамина подруга Лиза громко запела:
Мужской голос ответил очень красиво и уверенно:
Пятилетний Алик слушал песню и не мог оторваться. Женщины пели то хором, то по очереди — петь хотелось всем, — но получалось словно одна и та же просит «миленького» не уезжать без неё, но у «миленького» есть в краю далёком и жена и сестра, а женский голос умоляет:
Мужчина ещё не вступил, как Алик понял опять не возьмёт… Песня напоминала качели, простая мелодия: взлёт — спуск. Он притулился на кухне за буфетом и смотрел, как мама доставала тарелки с особенным названием «десертные» и передавала рыжей Любе. Обе весело болтали, смеялись.
— У неё такой муж интересный. И поёт хорошо.
— У кого? — Тарелки перестали звякать.
— У Лизы твоей. Ну, блузка в горошек.
— У Лизы?.. А, ты про того. Какой муж — хахаль! Они знакомы без году неделя.
— Надо же… Такой солидный; я думала, что муж.
— Я не исключаю. Может, и муж, только чужой.
— Она хорошенькая. Жалко, что не сложилось.
Обе заговорили о каком-то плановике, которому должны накрутить хвост, а кто такой хахаль, Алик не узнал.
Песня пришла в голову вовремя — теперь у него самого сестра
Мир взрослых и позднее держал для Алика в запасе немало сюрпризов и постыдных тайн. Он приходил из школы в пустую квартиру, мама была на работе. Делал уроки, читал, скучал и ждал, когда в замке повернётся гвоздь — это Ника. Зная, что ему не разрешали зажигать газ, она быстро нашаривала под буфетом спички, ставила чайник и размешивала в клокочущем кипятке сгущённый кофе — первая разновидность растворимого, который он полюбил впоследствии и любит до сих пор. Самое вкусное было облизать ложку, ловя языком сладкие тягучие нити. Мама оставляла для него кипяток в термосе, но кофе получался совсем не таким. Перед уходом Ника выливала горячую воду из чайника, споласкивала и вытирала свою чашку, спичечный коробок засовывала под буфет. Алик восхищённо наблюдал. «Это же элементарно, Ватсон!» Она нашла в шкафу и сунула его Конан-Дойля.
«Читай, а то совсем одичаешь!» — и смешно сморщивала нос, так она прощалась; никаких «дай бусю». Перед уходом она рылась в книжном шкафу — искала забытую тетрадку.
Догадался бы Шерлок Холмс так тщательно прятать следы своего пребывания, как сестра? Конечно, на то он и великий сыщик. Оставаясь простофилей Ватсоном, Алик, однако, ни разу не проговорился матери, что сестра приходила, и не из-за страха, что больше не придёт, а просто понял: у взрослых свои секреты, которые лучше не знать. А ещё понял, что Ника перешла в чужой и малопонятный клан взрослых, где не задают вопросов и не отвечают на заданные — ты для них малыш, «смар́кач», как его называла вечно сердитая Марта. Если же в их взрослых разговорах что-то прорывается, то намёками, недоговорками, расшифровать которые может один Шерлок Холмс. В свои семь или восемь лет он догадался: Ника рассказывает ему не всё. Взрослые (а теперь ещё и сестра) что-то знают –
и молчат. Ему не хотелось взрослеть. Он чувствовал себя уютней в понятном и мирном детстве, со свежим запахом папиного одеколона, с ним самим и нарядной мамой, пускай они уходят на целый вечер, но утром будут торопиться на работу, а Ника в школу; в том времени хотелось оставаться как можно дольше. Не зная, кто такой Питер Пен и тем более Фрейд, он согласился бы ходить в детский сад сколько нужно, чтобы только ничего, ничего не менялось — изменения, как показал его недлинный жизненный опыт, приносят только плохое. Зачем нужна точка опоры, если цель — перевернуть землю? Пусть она спокойно вертится, лишь бы дом уцелел.
К ним часто приходили гости. Алик радовался: значит, мама не будет ссориться с папой. Но гости уходили, и родители ссорились и выкрикивали обидные слова, и всегда это было связано с папиными командировками. Совсем маленьким он думал, что папа едет командовать; оказалось, это просто работа, только в другом городе. Когда он возвращался то начинали ругаться — кричали, перебивали друг друга,