Елена Катасонова – Переступая грань (страница 25)

Саид, один из туристов, обещал передать с кем-нибудь сборник произведений Джебрана - на вороватую беспечную почту никто давно не надеялся, - исполнил обещание сразу, через две недели. Лиза читала ночами, оставшись наконец одна в номере очередной гостиницы, отдыхая от круговерти экскурсий, музеев, встреч; выбирала лучшее в чистеньком скором поезде Москва-Киев с его кондиционерами, салфеточками, крепким душистым чаем; подыскивала сравнения, образы, делая вид, что спит, в самолете Тбилиси-Москва. Проводив группу, погрузилась, словно в прохладную воду ручья, в эту мистически-неуловимую прозу. После бесконечной болтовни на арабском, машинального перечисления картин в Эрмитаже, веса колоколов в Московском Кремле, рассказов о том, как крестили русичей - арабы выслушали эту историю молча, едва ли не враждебно, улыбки исчезли с их смуглых лиц, она отдыхала, несмотря на сложность стоявшей перед нею задачи. "И как это у него сочетается, - думала Лиза, - интеллигентность и сдержанность с негой, экс-прессией, страстью? Как передать все это?" Лиза кружила над переводом, словно птица над только что вылупившимся птенцом, исправляя то одно, то другое, вставляя эпитеты, снимая их, заменяя другими. Испуганно, радостно видела, как слово тянет за собой остальные, и вот уже из-за него переписывается страница, исчезают с таким трудом найденные образы и сравнения, потому что в новой редакции они не укладываются и нужно искать что-то другое, и чтоб не хуже, а если получится - лучше: полнее, точнее и образнее.

Вечерами, отслушав общие лекции - в араб-скую группу шестого курса ее не взяли: такое отступление от канонов ректорату казалось кощунственным, Лиза, как притягиваемая магнитом, спешила к себе: к своему столу, к белым листам бумаги, на которые ложились строчки. А язык... То, что давали ей туристы - из разных стран, с разными диалектами, - не дал бы даже профессор Салье, известный корифей арабистики.

Теперь у нее не было даже Иры, только письма ее из Китая. Теперь у нее был один Джебран-Халиль-Джебран, араб, столь близкий по духу - ей, русской, - что Лиза и сама удивлялась. Редактор "Иностранной литературы", томный молодой человек с замедленной речью и точной рукой талантливого стилиста, заказал перевод еще одного эссе.

- На ваше усмотрение, - великодушно обронил он и, подумав, добавил: У вас, знаете, редкое сочетание: знание языка и литературный дар. Нам не нужен ни арабист, чтобы проверить ваш перевод, ни рецензент - одобрить или отвергнуть ваш выбор, - да и редактор, если честно, не нужен. - Он расслабленно улыбнулся. - Но... "об этом - ни слова, молчи-и-и, молчи!" промурлыкал он музыкальную фразу из "Периколы".

- О чем молчать? - лукаво спросила Лиза.

- О том, что не нужен редактор, - расшифровал молодой человек песенку хмельной Периколы. - Зачем рубить сук, на котором сидишь, да еще с комфортом?

Оба они засмеялись. Они нравились друг другу и слегка друг с другом кокетничали, словно члены некоего сообщества, которыми, собственно говоря, и были.

"Литературный дар... Он так и сказал, представляешь? - писала в тот же вечер подруге Лиза, делясь своей радостью. - Значит, ты была права, Ирка! Помнишь, ты меня утешала: "Еще неизвестно, что лучше: ехать или не ехать". Но я думала, это ты про себя и Бориса, а мне здесь терять нечего. И еще думала, ты меня просто жалеешь... Оказалось, что есть, очень даже есть, что терять в Москве. Хотя бы Джебрана. А уж на арабском я теперь шпарю так, что экскурсоводы все пристают: из какой я страны, да почему у меня светлые волосы. Думают, я арабка. А я, знаешь, даже мыслю по-арабски, когда езжу с группами!.."

Наполненность радостью была так велика, что Лиза все писала, писала... А потом сделала себе кофе, презирая строгий наказ коменданта не пользоваться кипятильниками, и снова уселась за перевод.

2

- Ну что ж, - бодро сказал Михаил Филиппович и лихим гусарским жестом погладил несуществующие усы, - будем считать это вашей практикой. Пятый курс у нас почти целиком практика, шестой - диплом.

- А в "Интуристе" мне завели трудовую книжку, - похвасталась Лиза. - И вот еще.

Она положила на стол "свой" номер "Иностранной литературы".

- Что это? - по-черкасовски поднял бровь Михаил Филиппович. - То есть я хочу сказать...

- Там закладка, - скромно молвила Лиза.

- Да, ну что ж, посмотрим. - Михаил Филиппович открыл страницу, улыбнулся, довольный, пролистал перевод, добрался до фамилии Лизы. Умница! - похвалил он. - Мы этому Сучкову еще покажем! Таня, Танечка! крикнул он своим знаменитым бархатным баритоном в закрытую дверь.

Секретарша неслышно, как тень, возникла в дверях. Все знали: она влюблена в шефа. И он знал. Потому и позволял себе вызывать ее не только по делу: для Танечки каждая встреча с ним была счастьем. Да и как же ему не знать, не сочувствовать: у самого дочка на выданье, как бы так же вот не влюбилась в кого ни попадя.

- Танечка, посмотрите!

Таня, зардевшись, взяла из драгоценных рук журнал. Взглянула, покосилась на Лизу - испуганно, сразу насторожившись.

- Поздравляю, - пролепетала она.

Михаил Филиппович с запозданием спохватился: "Ах, не надо бы... ну да ладно..."

- Вот какие у нас студенты, Танечка, - виновато сказал он, в который раз дав себе честное благородное слово перевести Таню куда-нибудь от себя подальше. - Идите, девочки. Обе идите. Через час у меня совещание. И вот что, Танюша, позовите ко мне Ларису Витальевну, с персидской кафедры.

Решение пришло внезапно, как озарение: ему поможет Лариса! Ей он мог сказать все - они ж с одного курса, вместе учились, и она когда-то дружила с Ритой, его женой. Пусть придумает, куда перевести Танечку - так, чтоб девочка не обиделась и не потеряла в зарплате, и без того мизерной.

- Ну, что случилось?

Лариса, как всегда, ввалилась в кабинет шумно и энергично, широко распахнув и с размаху захлопнув за собой дверь.

- Садись и слушай, - понизив голос, произнес Михаил Филиппович, покосившись в сторону "предбанника".

- А почему так таинственно? - еще громче спросила Лариса.

- Ты можешь говорить тише? - поинтересовался Михаил Филиппович.

- Могу, Миш, если надо, - решила Лариса. - Накурил, надымил... Открой-ка форточку, знаешь ведь, что у меня сердце.

- У всех сердце, - справедливо заметил Михаил Филиппович, взял стул и сел рядом с Ларисой. - Так вот, насчет сердца, вернее, сердечных дел... Тут надо помочь одной девушке. Помочь деликатно, чтоб не обидеть...

- Ах ты, старый волокита, - засмеялась Лариса. - Опять кого-то в себя влюбил.

- Ларка, - с досадой воскликнул декан, - ты же знаешь: я тут ни при чем!

- Знаю, знаю, - смягчилась Лариса. - Ты у нас верный муж и счастливый отец. Как влюбился на первом курсе, так и женился. И всю жизнь: Рита, Рита... Как-то даже несовременно.

Она взглянула на Мишку с веселой досадой: хорош и сейчас, а уж тогда-то... Повезло Ритке!

- Ну, давай рассказывай...

"И эта ее рука, трепет ресниц, и дрожание пальцев..."

- Хотя нет, "дрожание" не годится, - пробормотала Лиза, и мужик из Воронежа, сидевший рядом в метро, кинул на нее удивленный взгляд.

"Странные люди живут в Москве, - в который раз подумал он. - Такая симпатичная, а никого вокруг не замечает, думает о чем-то своем. Черт, какие глаза! Какие волосы..."

- Простите, вы что-то сказали? - учтиво обратился он к Лизе, но она уже встала и пошла к дверям.

"Ну и не надо, - не обиделся гость Москвы. - Там, в гостинице, есть и получше".

А Лиза уже шла к Манежу, глядя под ноги, стараясь не ступить в лужу. Здесь, в центре, вовсю правила бал весна: струились тонкие ручейки, пробивая себе дорогу сквозь жесткий, ноздреватый, таящий под солнцем снег, лихо, по-весеннему неслись машины. А у них, на Ленгорах, было тихо и снежно, и, приезжая из общежития на Моховую или в "Интурист", Лиза всякий раз поражалась этому внезапному переходу из зимы в весну.

"Гонимы вешними лучами, с окрестных гор уже снега..." Как странно... Этот далекий араб, этот неизвестный Джебран - даже портрета не было в книге, и Лиза все старалась представить его - творчеством своим, своей удивительной прозой повернул ее к русским поэтам, которые не перечитывались ею со школьных лет. Теперь они то и дело всплывали из глубины, омывая душу, как волны, и Лиза чувствовала себя счастливой.

Она вообще так теперь чувствовала после долгого периода глухой печали. Золотые купола Кремля - счастье, эссе Джебрана, поэзия Пушкина, запах весны... Даже воспоминания о Жане перестали ее терзать, хотя она часто о нем думала. Его нежность, ласки, их немногие ночи... Было ли это? Было, было... Пришла весна, и он снова оказался с ней рядом, она даже рассказывала ему о своих делах, с ним советовалась. Но плоть ее не тосковала, не мучилась. Может, потому, что Лиза не превратилась еще в настоящую женщину? Или потому, что все в ней накопившееся уходило блаженно и утомленно - в переводы, над которыми она сидела до позднего вечера, и просто отдых уже и был верхом блаженства и высшей наградой?

Вот и сегодня, добравшись до Ленинских, сбегав в столовку, зажгла настольную лампу и уселась за стол. "Трепетание пальцев..." Нет, не то: выше уже есть о ресницах - "трепет". И к тому ж, "трепетание" отглагольное существительное, а они ей не нравились: скучно, неинтересно. Так что же с пальцами делать?.. Так ничего и не придумав, оставив для ускользающего слова чистое место, Лиза доперевела эссе - потом она долго будет еще над ним колдовать, - сладко потянулась, закинув руки за голову, встала, надела самую длинную и теплую ночную рубаху - от длительного эмоционального напряжения ей стало холодно - и нырнула в постель.