Елена Калмыкова – Образы войны в исторических представлениях англичан позднего Средневековья (страница 98)

На фоне практически единодушного отношения протестантов к истории обращения населения Британии в христианство позиция католиков второй половины XVI — начала XVII в. по этому же вопросу выглядит более сложной и интересной. По оценке А. Ю. Серегиной, католических авторов можно условно разделить на две группы. Представители первой, более малочисленной, такие как Томас Стэплтон и Ричард Верстеганиз, принципиально разводили бриттскую и англосаксонскую историю. Для этих авторов было важно подчеркнуть, что история крещения бриттов, в какой бы форме этот народ ни принял христианство, никак не связана с религиозной историей англичан, предками которых были англосаксы, обращенные в истинную веру римскими проповедниками. Ссылаясь на тексты все тех же Тильды и Беды, приверженцы данной точки зрения указывали на невнимание бриттских священников к проповедям среди завоевателей, в результате которого, уже живя в Британии, рядом с христианами, предки англичан более полутора столетий оставались язычниками[1532]. Подобное размежевание истории «своих» англосаксов и «чужих» бриттов было характерно, как уже отмечалось выше, не только для средневековой историографии (примерно до середины XIII в.), но и для исследователей Викторианской эпохи. В определенном смысле можно говорить о том, что на протяжении веков менялся лишь ракурс рассмотрения этой проблемы: так, если для ученых второй половины XIX в. на первом месте стояли присущие предкам англичан германские свободы и зачатки конституционного строя, то для английских католиков XVI–XVII вв. важнее было подчеркнуть верность предков пришедшей из Рима, следовательно, истинной христианской Церкви.

Между тем представители второй, более многочисленной группы католических авторов, среди которых были Томас Фицгерберт, Джон Мартиалл, Томас Хардинг, Роберт Парсонс, Ричард Брутон, были склоны включать бриттский период в общую историю английского народа. Практически все авторы, относящиеся ко второй группе, указывали на крещение Луция и его приближенных как на первый этап обращения «страны» в католичество. Например, Томас Фицгерберт в начале XVII в. написал: «Наша католическая религия, которую ев. Августин насадил среди англичан, была за 400 лет до этого проповедована королю Луцию и бриттам Фугацием и Дамианом, или, как некоторые говорят, Динацианом, посланными в Британию папой Элевтером в год Господа Нашего 182-й». По мнению Фицгерберта, совершенно очевидно, что папские посланцы принесли в Британию именно католическую веру, поскольку в те времена «невозможно было себе вообразить никакой иной веры, кроме римской». И эта вера сохранялась бриттами не запятнанной никакими ересями вплоть до распространения в стране пелагианства[1533].

Один из самых известных католических полемистов, иезуит Роберт Парсонс, в «Трактате о трех обращениях Англии» (1603 г.) не только повторил основные аргументы Фицгерберта в пользу принятия христианства по католическому образцу во II и VI вв., но также признал правдивыми легенды о миссии Иосифа Аримафейскош. Впрочем, Парсонс высмеял «невежество» своего протестантского оппонента Джона Фокса, «приписавшего крещение восточным проповедникам на основании сообщения Беды и позднейших авторов об обычае праздновать Пасху, рассчитывая дату ее наступления по восточной пасхалии». По утверждению Парсонса, этот обычай пришел в Британию не с Востока, а с Запада вместе с проповедниками из Ирландии или с Гебридских островов. Именуя своих протестантских оппонентов «еретиками, склонными к обману как в делах веры, так и истории», иезуит согласился признать, что первые христиане в Британии появились даже раньше прибытия туда Иосифа Аримафейского, называя среди первых проповедников в этом регионе свв. апостолов Петра и Павла[1534].

Таким образом, в английских текстах эпохи Средневековья и раннего Нового времени, независимо от конфессиональной принадлежности их авторов, определенно прослеживается четко выраженное представление об исключительности предков своего народа: имея самое древнее и благородное (или же просто славное) происхождение, они были наделены наилучшими физическими и моральными качествами, позволившими им не только превосходить все другие народы по силе и храбрости, но, как заявил Рафаил Холиншед, стать первым народом, открыто принявшим Евангелие[1535]. Примечательно, что эта фраза Холиншеда хотя и приводится в контексте рассказа о крещении бриттов, но относится к его современникам, которых историограф соотносит с потомками древнего народа, достойными разделить славу предков. В зависимости от политической ситуации полемисты и историографы могли подразумевать под предками своего народа либо исключительно англосаксов, либо включать в их число бриттов. В свете изучаемой темы важнее иное: пример полемики католиков и протестантов разного толка об истории обращения жителей Британии в христианство свидетельствует о том, что даже самых непримиримых противников, именовавших своих оппонентов еретиками и иска-зителями правдивой истории, объединяло навязчивое желание утвердить у читателей представление об исключительных достоинствах предков, в частности об удивительном благочестии, позволившем им принять христианство раньше других народов и сохранить на протяжении веков чистоту истинной веры.

Важно отметить, что с самого начала легенды о раннем крещении бриттов ничуть не противоречили истории о крещении англов в конце VI в. Согласно Беде, опиравшемуся в данном случае на текст Тильды, оставленный римлянами на произвол судьбы народ бриттов погряз в смутах и кровопролитиях, а также во всевозможных грехах и пороках, к тому же на острове широко распространилась пелагианская ересь. Завоевавшие большую часть острова племена англов и саксов продолжали оставаться язычниками: «К неописуемым преступлениям бриттов, о которых со стыдом пишет их собственный историк Гильдас, добавилось еще и то, что они не научили вере народы англов и саксов, жившие в Британии рядом с ними. Но Бог не оставил милостью эти народы, славу которых прозревал в будущем, и послал к ним много лучших вестников истины, дабы принести им веру»[1536].

Рассказывая о жизни папы Григория, Беда поведал историю, объясняющую интерес святого к насаждению христианской веры в Британии. Однажды среди товаров, продаваемых в Риме на рынке, папа увидел красивых мальчиков из языческого племени англов и пожалел о том, что «Создатель тьмы владеет людьми, столь светлыми ликом, и что души, облаченные такой внешней благостью, лишены благодати внутренней!». После этого Григорий решил, что, раз «у них лица ангелов, они достойны приобщиться к ангелам на небесах», и послал монаха Августина проповедовать христианство и крестить ангелоподобный народ[1537]. Прибыв в Британию в 597 г., Августин нашел там семь прежних бриттских епископств[1538]. Но бриттские епископы отказались вернуться в лоно католической Церкви и вместе с ним проповедовать англам. «Говорят, что тогда Августин, человек Божий, пригрозил им, что, отказавшись принять мир от своих братьев, они получат войну от врагов и, отказавшись наставлять в вере англов, примут смерть от их мстительной руки. Волею Божьего суда все случилось в точности по его слову». Этот приговор свершился, когда 1200 молящихся безоружных бриттов было уничтожено войском короля англов Эдильфрида[1539].

Сместив позитивные и негативные акценты, Гальфрид, пересказывая изложение Беды, нарисовал совершенно иную картину. Он не только утверждал, что у бриттов христианская вера никогда не приходила в упадок, именуя бриттских епископов «благочестивейшими владыками», но и объяснил их отказ присоединиться к Августину не гордыней, а благородными патриотическими чувствами: они не могли проповедовать англам, потому что те стремились «отнять у бриттов родину». Гальфрид ничего не написал о проклятии Августина, а, повествуя об избиении молящихся, добавил, что, приняв мученический венец, они удостоились Царствия Небесного[1540]. Таким образом, Гальфрид, не допуская видимых противоречий с текстом Беды, тем не менее предложил читателям иную трактовку истории, стирая конфликт между крестителем англов и бриттским духовенством. Переложив ответственность за избиение христиан на язычников, Гальфрид смог примирить два противоречащих друг другу мифа: проанглийский и пробриттский.

Когда в 1505 г. английский король Генрих VII обратился к итальянцу Полидору Вергилию с просьбой написать историю Британии, едва ли он предполагал, что исполнение этого заказа вызовет в английском обществе целую бурю возмущений и негодования. В самом факте приглашения иностранца на должность придворного историографа не было ничего необычного. В конце XV — начале XVI в. охватившее многих европейских монархов желание обрести историю своего рода или государства, написанную в ренессансном духе, вынудило их прибегнуть к услугам известных итальянских гуманистов. В свое время Эней Сильвий Пикколомини (будущий папа Пий II) написал историю для императора Фридриха III, а Паоло Эмилио из Вероны — для Людовика XII Французского, Джованни Нанни из Витербо — для католических королей Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской, Антонио Бонфини — для короля Венгрии Матяша Корвина. Почти за век до Полидора «добрый герцог» Хэмфри Глостер, известный покровитель художников и литераторов, заказал итальянскому историку Титу Ливию Фруловези биографию своего старшего брата. Созданная в 1437 г. «Жизнь Генриха V» стала авторитетным и популярным образцом исторического сочинения для англичан.