Елена К. – Нормально. (страница 2)

— Это ты мне уже как-то говорила.

— Да? Ну, значит, это правдиво, если я повторяю.

Сестра вздохнула. Не осуждающе, а как-то по-своему — по-свойски, будто она и сама знала это чувство, просто не собиралась о нём говорить, потому что у неё был другой способ справляться: она копала грядки, и помидоры вырастали, и этого было достаточно.

— Ты помнишь море? — вдруг спросила Марина.

— Какое море?

— То самое. Когда мы ездили втроём — я, ты и мама. Мне было лет десять, тебе четырнадцать. Мы остановились в частном доме, у какой-то тёти Вали. И помидоры у неё были огромные, из парника, она их солью посыпала и давала нам с хлебом. Ты ела и говорила: «Это лучшее, что я пробовала в жизни». А мама засмеялась и сказала: «Подожди, жизнь длинная».

— Помню, — сказала сестра, и голос её чуть смягчился. — Тётя Валя ещё пахла укропом. Всегда. Даже когда не на кухне. Всё от неё укропом пах.

— Да. И море было рядом, за домами, нужно было пройти через переулок, мимо собак, которые лаяли, но не кусали. Я помню, как мы вышли на берег, и мама вдруг остановилась. Просто стояла и смотрела. Мы с тобой уже побежали к воде, а она стояла. Я оглянулась и увидела её лицо — она плакала. Не от горя, а от чего-то другого. Я тогда не поняла, а сейчас думаю: может, она тоже чувствовала, что что-то проходит. Что вот это — есть, а потом не будет. И это надо бы удержать, но как?

— Марин, — сестра помолчала, — ты не маму вспоминаешь. Ты себя.

Может быть. Наверное. Марина не стала спорить, потому что сестра была права, а когда сестра была права, спорить не хотелось. Хотелось только сидеть и смотреть в окно, за которым дул ветер и качал тонкую берёзу, посаженную кем-то из соседей лет десять назад — когда ещё все верили, что дерево обязательно приживётся. И оно прижилось. Только росло почему-то криво, вбок, будто тянулось к свету, которого ему не хватало.

— Ладно, — сказала сестра, — хватит. Давай так. Я завтра еду на дачу, помидоры собирать. Приезжай. Пушкин обрадуется, ты же знаешь, он тебя любит.

— Он всех любит, у кого есть колбаса.

— Тем более. Приезжай, устроим посиделки. Поговорим нормально, не по телефону. И возьми с собой Серёжу, если хочет. А не хочет — одна.

Марина засмеялась, и смех вышел какой-то мокрый, с привкусом слёз, но не тяжёлый. Лёгкий, как будто что-то маленькое наконец отпустило.

— Хорошо. Приеду.

Она положила трубку. Суп на плите остыл. Часы тикали. За окном берёза качалась, и в этом было что-то спокойное, как в дыхании спящего человека.

Марина стояла посреди кухни и вдруг поняла, что ей не хочется садиться. Не хотелось никуда, не хотелось ничего делать. Хотелось двигаться — не к чему-то, а просто двигаться. Как будто в теле накопилось столько тишины, что она начала звенеть.

Она накинула куртку и вышла из дома. Без плана, без маршрута. Просто вышла — и пошла.

Город в субботу был другим. Будто кто-то снял с него строгий костюм и надел домашнее. Люди шли медленнее, не толкались, не бежали к автобусам с глазами в телефонах. У магазина «Продукты» старик продавал рассаду — тонкие стебли в стаканчиках, нездоровые на вид, но с бумажкой: «Помидоры. Сорт "Бычье сердце". 50 руб.». Марина остановилась, посмотрела на стебли. Они были такие хрупкие, что казалось — дунь, и сломаются.

— Возьмите, — сказал старик. — Приживутся. Они с виду дохлые, а на самом деле крепкие. Это сорт такой — сначала боятся, а потом раз — и пошли расти.

Марина купила два стаканчика. Зачем — не знала. Балкона у неё не было, сада тоже. Но стебли показались ей близкими — теми, кто сначала боится, а потом растёт. Она несла их осторожно, как носят что-то живое, и чувствовала себя немного смешно: женщина с помидорной рассадой в руках идёт по городу в субботу, и нет у неё ни плана, ни цели, а только два хрупких ростка и разговор с сестрой, от которого стало то ли легче, то ли страшнее — она не могла пока понять.

Потом она свернула в сквер. Маленький, с тремя скамейками и памятником кому-то, кого она каждый раз забывала. У фонтана — сухого, неработающего уже третий год — сидела женщина. Не молодая, не старая. Просто женщина, с книжкой на коленях и стаканчиком кофе, который явно остыл давно. Но она не пила. Сидела и смотрела перед собой — не на что-то конкретное, а так, как смотрят, когда внутри идёт своя работа, невидимая, но тяжёлая.

Марина села на соседнюю скамейку. Поставила рассаду рядом. И вдруг почувствовала странную солидарность с этой незнакомой женщиной — будто они обе оказались здесь по одной причине: вышли из дома, потому что внутри стало тесно.

— Хорошие помидоры? — спросила женщина, не поворачивая головы.

— Не знаю, — честно ответила Марина. — Мне сказали, что приживутся.

— Это хорошо. — Женщина наконец повернулась, и Марина увидела её лицо. Обычное, усталое, но с какими-то живыми, быстрыми глазами. — А то я в прошлом году посадила — все помёрзли. Одно утро, и всё. Стояли, а потом лежат.

— Как люди, — вырвалось у Марины, и она тут же смутилась.

— Как люди, — согласилась женщина без удивления, будто ждала именно этих слов. — Именно так. Стоят, стоят, а потом — раз. И лежат. И думаешь: ну как же так? Вчера же стояли.

Они помолчали. Не неловко, а правильно — как молчат люди, которым не нужно заполнять паузу словами ради слов.

— Меня Галя зовут, — сказала женщина.

— Марина.

— Марина, а у тебя есть что-нибудь, что ты давно хотела сделать, но всё откладывала?

Марина подумала. Так сразу не вспомнилось. Потом вспомнилось. Учиться. Не в том смысле — за дипломом, а просто — учиться чему-то новому. Она давно хотела записаться на курсы, или в кружок, или хотя бы начать читать то, что лежит на полке нераскрытое, потому что всё некогда. А когда становилось некогда, она занималась другими делами — важными, нужными, срочными. Но не теми, которые грели.

— Есть, — сказала она. — Есть кое-что.

— Ну вот, — Галя кивнула, будто ей всё было ясно. — Тогда сделай. Не завтра. Не «когда время будет». А сейчас. Сегодня. Потому что время — это не то, что приходит. Это то, что ты берёшь.

Марина посмотрела на неё — внимательно, с тем странным ощущением, которое бывает, когда незнакомый человек говорит тебе то, что ты и так знал, но не слышал, потому что голос внутри был слишком тихий, а чужой — громче.

— А вы? — спросила Марина. — Вы сделали?

Галя улыбнулась. Улыбка получилась кривой, но тёплой.

— Я — нет. Я только говорю. Вот поэтому и сижу тут. Потому что знаю, как надо, а делаю, как привыкла.

И они обе засмеялись — тихо, без веселья, но с каким-то облегчением, как будто усталость на минуту сняли с плеч и поставили рядом на скамейку, чтобы она посидела, отдохнула, пока они вот так смеются.

Марина посмотрела на часы. Два. До собрания — час. Надо было идти домой, переодеваться, собираться. Но идти не хотелось. Хотелось ещё посидеть. И она подумала: а что, если не пойти? Что если один раз — всего один раз — не сделать то, что надо, а сделать то, что хочется? Не пойти на собрание, не проверять уроки, не быть «на одной волне». А просто — позвонить сестре и сказать: «Завтра еду к тебе на дачу. И помидоры везу».

Марина встала со скамейки. Галя помахала рукой, не прощаясь, а так — просто махнула, как машут поезду, который проезжает мимо.

Рассада в стаканчиках чуть качнулась от ветра. Стебли были тонкие, почти прозрачные. Но стояли.

Марина шла домой, и внутри у неё что-то сдвинулось — не рвануло, не хрустнуло, а тихо сдвинулось, как фурнитура, которую переставили на сантиметр. Вроде бы то же, а уже не то. И она подумала: вот так, наверное, и начинается. Не с события, не с удара, не с крика. А с того, что в субботу выходишь из дома без плана, покупаешь у старика два стаканчика помидоров, садишься рядом с незнакомой женщиной у сухого фонтана — и вдруг понимаешь: ты этого не планировала. И это, может быть, единственное, что за долгое время кажется правильным.

Дома было тихо. Часы тикали. Берёза за окном качалась. Суп на плите остыл окончательно. Марина достала из шкафа открытку с морем, положила на стол рядом с рассадой. Море, стебли, тикающие часы. Она посмотрела на всё это — и написала сестре: «Завтра еду. Пушкину готовь колбасу».

Ответ пришёл через минуту: «Ура. Пушкин в восторге».

Глава третья. Помидоры и кот Пушкин

Дача у сестры была не из тех, где всё блестит и пахнет свежим деревом. Это был старый дом с покосившейся верандой, скрипучими ступенями и запахом сухих яблок, который держался тут годами, будто въелся в доски. Сюда не приезжали, чтобы красиво отдыхать. Сюда приезжали, чтобы жить — по-простому, без церемоний, с чашкой чая на подоконнике и полотенцем, которое вечно висело не там, где надо.

Марина приехала рано, когда солнце ещё не успело раскалить воздух, и от земли тянуло прохладой. Сестра стояла у теплицы в резиновых сапогах, которые были ей велики, и в панаме, которую она купила на распродаже и носила исключительно ради смеха. Увидев Марину, она не бросилась обниматься — просто кивнула, будто так и было задумано: сестра должна приехать именно в это утро, именно с двумя стаканчиками рассады.

— Ну, что везёшь? — спросила сестра, кивнув на рассаду.

— Помидоры. «Бычье сердце». Продавец сказал, что сначала боятся, а потом растут.

Сестра хмыкнула, взяла стаканчики, посмотрела на тонкие стебли с таким видом, будто оценивала не растения, а новых жильцов.