Елена Ивановна Михалкова – Вы признаны опасными (страница 18)
– Что вы думаете, Андрей Сергеич, о разделе Советского Союза?
И спрашивает-то эдак серьезно, будто советуется: делить, не делить?
Генерал так и дернулся.
– Я бы, – цедит, – этих делителей…
Кулаком побагровевшим взмахнул перед Хрюшиным пятачком.
Надо было мне тогда здраво оценить торжество, мелькнувшее на лице ушастого. С другой стороны, а что бы я сделал? Да ничего.
И вот жру я блин, нафаршированный черной икрой как дурак планами о переустройстве мира, а Степашка тем временем ведет с генералом политические разговоры. И не только политические. К пятому часу их застольной беседы я внезапно осознал, что, во-первых, не могу двинуться с места, во-вторых, рядом со мной в корягу пьяный Хрюша, а в-третьих, что ушастого уже давно и прочно несет.
Если бы вы знали, как может нести нашего зайца! О, если бы вы только представляли эти неукротимые селевые потоки, которыми смывает любого, оказавшегося на пути! Клянусь, вы никогда не оставили бы его наедине с человеком, у которого в руках, скажем, кнопка от ядерного чемоданчика. Потому что наш ушастый – это все кони Апокалипсиса разом под одной неброской серой шкуркой. Это разверстая пропасть, в которую заглядывать опаснее, чем смотреть в глаза своим демонам. Это гостеприимно распахнутый ящик Пандоры: берите что хотите, у нас тут на всех хватит!
– Только военный коммунизм может спасти эту страну! – чрезвычайно убедительно говорит Степашка, тяжело глядя в глаза генералу Бубенину. – Национализация производства – раз. Принудительная трудовая повинность – два. Конфискация вкладов – три!
– Н-не поймут, – заикается генерал. – Конфискацию… народ не одобрит!
– Массовые расстрелы! – парирует ушастый. – Ни одна другая мера так не способствует повышению сознательности населения.
– Совершенно согласен! – рявкает генерал и вытягивается перед зайцем во весь рост.
А я смотрю на них и понимаю, что это дело надо прекращать. Что ни к чему хорошему оно не приведет! Да что там, уже не привело, судя по тому, как верноподданно таращится Андрей Сергеич на серого беса в обличье дурацкой куклы.
– Товарищи, нам расходиться не пора? – спрашиваю заплетающимся языком. И очень стараюсь, чтобы мой вопрос звучал как настойчивое предложение.
Генерал так и вскинулся.
– Какое еще расходиться! Только сели! У нас тут разговор пошел серьезный… за жизнь! За отечество! З-за царя!
– Хороший ты мужик, Сергеич, – ласково говорит Степашка.
А потом оборачивается ко мне, смотрит своими большими карими глазами, опушенными пластиковыми ресницами, и в каждом стеклянном глазике у него по бездне. Жидкие демоны сочатся из зрачков нашего ушастого, и если вы думаете, что я спятил, то вы совершенно правы.
Вы бы тоже спятили, если бы заглянули ему в лицо.
А дальше все закрутилось так быстро, что я даже тявкнуть не успел. Помню отрывки из речи ушастого об идеальной экспериментальной площадке. О том, что генералу Бубенину воздвигнут памятник и все дети в школах будут знать его имя («как знают они сейчас наши имена!»). Что из искры возгорится пламя, поднимется униженная страна в едином порыве, узрев хрупкий огонек в Бурьянове, и вернется все на круги своя, и закончится кошмар для нашей многострадальной родины.
– В наших силах раскрутить маховик истории назад! – кричит Степашка. – Вот она, та стрелка, где поезд когда-то сошел с рельсов и с тех самых пор несется под откос! В ваших руках, мой генерал!
В руках генерала была стопка, куда беспрестанно подливал то один, то другой солдатик слева и справа. Но пьян был Бубенин не от водки.
И тут Хрюша открыл глаза, на удивление ясные.
– Сдохнем ведь все, – очень трезвым голосом сказал он. Спокойно так сказал, констатируя факт. Без всякой рисовки, без трагедии и патетики. Я давно не слышал, чтобы розовый с кем-то разговаривал таким тоном.
Генерал со Степашкой замолчали. А потом Степашка кивнул, как будто речь шла о чем-то решенном:
– Да. Сдохнем.
И ко мне оборачивается.
– Но оно ведь того стоит, а, дружище?
Генерала Бубенина он в расчет словно и не берет. А смотрит только на меня, и улыбается как тогда, когда его в первый раз внесли в студию: пушистого как котенок, любопытного, искреннего, заразительно хохочущего над любой ерундой.
Я же говорил, что верю ему, да? Может, это все потому, что создали меня все-таки собакой, а не свиньей, а любой собаке нужен свой герой.
– Конечно, – без тени сомнения отвечаю. Хотя каких-то полчаса назад подумывал огреть Степашку по башке блюдом из-под семги, лишь бы он перестал лить свой сладкий мед, от которого мозги слипаются в сплошную соту.
– Тогда поехали, – ухмыляется ушастый. – Дорогие девочки и мальчики, в эфире спецвыпуск программы «Спокойной ночи, малыши».
О том, что случилось потом, знают, наверное, все. По крайней мере, в этом Степашка не обманул. Генерал Бубенин захватил власть и объявил военный коммунизм в отдельно взятом городе, а нас троих назначил верховными членами комитета по чрезвычайному положению (и единственными, замечу).
Первое, что сделал Степашка еще до введения комендантского часа, – обязал каждого жителя, достигшего возраста пяти лет, в двадцать ноль-ноль по московскому времени включать телевизор. Местное телевидение, разумеется, было прибрано к рукам, и единственный канал Бурьянова стал транслировать «Спокойной ночи, малыши». За игнорирование указа без веской причины полагался расстрел на месте. Я думал, непременно кого-нибудь придется шлепнуть и тут же поднимется бунт, но местные жители, ошеломленные инициативой Бубенина, послушно стали выполнять все что приказано.
Так что и здесь Степашка оказался прав.
Из местного зоопарка к нему привели молоденькую пухлую лису с мило отвисшими щечками. Она оказалась совсем простушка: взглянула на его черные усики, на специально для зайца пошитые галифе – и пропала. Ходила за ушастым, в глаза заглядывала, обещала нарожать стаю детей и кормить их винегретом. По вечерам они уединялись в отдельной комнате и до утра ворковали.
Генерал готовился к обороне, Степашка произносил перед армией духоподъемные речи. Во всех новостях только и речи было, что о нас и захвате власти. Приехали журналисты. Степашка произнес в камеру краткую умную речь о примере для других и о нашей готовности пожертвовать собой ради великой идеи, но тут откуда ни возьмись вылез пьяный Хрюша, отстранил его и заплетающимся языком произнес:
– А вы нынешние памперсы видели?
Журналисты переглянулись.
– А я видел, – горько сказал Хрюша. – Знаете, что на них нарисовано? – Он выдержал паузу. – Мы! На них нарисованы мы! Куклы из лучшей детской передачи, когда-либо существовавшей на свете. И если в нас насрать, мы становимся красными.
Он вдруг побагровел, взрыл копытом землю и заорал:
– Вы ж нам в душу насрали, сволочи! И теперь мы все – красные!
Кинулся на журналиста, разбил ему очки, пытался дотянуться до камеры и истошно визжал, пока его вязали.
Разумеется, запись его истерики показали на всю страну.
Но Степашка по-прежнему был собран, деловит и, кажется, очень счастлив. По-моему, впервые в жизни. Он отдавал грамотные приказы об обороне, поймал трех шпионов, но никого не расстрелял, а только запер в местной тюрьме, проверил работу двух подземных бункеров и перенес туда штаб.
Город меж тем жил на военно-осадном положении. Пока снаружи решали, что с нами делать, Степашка спокойно провел реквизицию. Население даже не пискнуло.
За три дня комитет по чрезвычайному положению издал указ о запрете покемонов на территории России, о повышении пенсии, индексации зарплат, об обязательном бесплатном среднем и высшем образовании и оказании медицинской помощи всем нуждающимся. На второй день был торжественно открыт медицинский университет (временно, до появления нового здания – на базе кулинарного техникума). Первые же попытки продавать втридорога спички и хлеб Степашка пресек, показательно расстреляв спекулянта на главной площади. После этого рынок стали патрулировать солдатики, и больше желающих заработать подобным образом не находилось.
Я ничего не ждал. Просто делал то, что приказывали: раздавал еду, следил за порядком в городе, руководил круглосуточными патрулями. Нам было очевидно – всем, кроме генерала, – что накроют нас очень скоро. Но никто не паниковал.
Может быть, потому что на панику просто не было времени. Мы не успевали даже спать.
Когда стало ясно, что штурм – это вопрос нескольких часов, Степашка спустился в бункер, заперся там со своей лисой и выпил яд. Я знаю это, потому что он написал мне прощальное письмо. Оно до сих пор со мной.
Когда началась заварушка, Хрюшу застрелили в ресторане. Говорят, он сопротивлялся отчаянно и положил не меньше пяти бойцов. Думаю, врут. С него бы сталось и два десятка положить.
Что касается меня, я сумел уйти со стаей бродячих собак и выбрался за периметр города в последний момент, когда оцепление практически сомкнулось. Дважды мы нарывались на патрули, и дважды меня спасали кормящие суки, закрывая своими телами от врагов.
Ах да, генерала расстреляли.
Долго рассказывать, как я пробирался по просторам нашей родины, пока наконец немыслимыми путями не оказался на теплоходе, идущем в Буэнос-Айрес.
Думаю, это мой последний город. Я больше не Филя, герой передачи «Спокойной ночи, малыши». И уж конечно, не член чрезвычайного комитета. Впрочем, всерьез я им никогда и не был. Так что даже не знаю, кто я такой. Игрушечный пес, которому повезло исполнить мечту своего друга? Нет, слишком пафосно. Степашка бы этого не одобрил. Беглец? Я был им когда-то, но теперь, мне кажется, я на своем месте.