Елена Ивановна Михалкова – Вы признаны опасными (страница 15)
Потом пополз, куда деваться. Надо было спрятаться так, чтобы раньше времени ни страж дороги не заметил его, ни человек.
Затея у Ивана была простая: следовать вдоль дороги за очередным паломником, скрываясь за кустами, а едва только тот котика бросит зверю, выскочить на дорогу и мчаться со всех ног к горе.
Бегал Иван Степанович плохо, да что там – паршиво бегал, прямо сказать. Где не споткнется, там в яму провалится. «Может, монахи потому и выбрали мне хромого котика, – вдруг подумалось. – Может, у них шутки такие».
Он даже заулыбался. Потом долго пытался губы на место вернуть, уж и пальцами их стягивал, а они все ни в какую, будто застыли.
Так что когда из кабины вышел человек, спрятавшийся в зарослях Иван Степанович встретил его улыбкой.
Путник на вид был немолод и благообразен. Личико круглое, гладкое, сам ладно сбит и не идет, а будто катится. Опытный: возле клети задерживаться не стал, озираться и не думал, сразу шмыг на дорогу – и шпарит к горе. Иван Степанович пригнулся, пропустил его и, на десять шагов позади, помчался следом.
Только у паломника под ногами камни гладкие, а у Ивана песок, да буераки, да ветки-сучья корявые.
Никогда в жизни Иван Степанович так не бегал. Черные норы все ближе, сердце ухает все громче: бум! бум! бум! Из горла крик рвется, а Иван его давит: нельзя кричать, крикнешь – верная смерть. Себя погубишь, кота не вернешь. А в голове снова голос, да только на этот раз не глумливый, а отчаянный: беги, беги, Ванюша. Успеешь. Вымолишь себе котика обратно. Потом будешь думать, как возвратиться, а сейчас только беги, родимый, не останавливайся!
Краем глаза справа Иван Степанович уловил движение. А затем как будто банку с черной жижей опрокинули – демон вытек из норы и в два прыжка оказался у края дороги.
Голос в голове вскрикнул жалобно: не смотри!
Поздно. Всего один взгляд бросил Иван Степанович, но ноги ослабели, словно кто ударил сзади под колени со всего маху. Иван запнулся о ближайшую кочку и полетел лицом в песок и камни.
От сучка, целившего в глаз, ладонью закрыться успел, но острие вошло в руку. Что-то хрустнуло, брызнуло горячо, и Иван закричал от боли.
Демон замер, обернулся, обшарил глазами дорогу и заметил человека за кустами. Иссиня-черная шесть встала дыбом. Зрачки сузились, и зверь медленно, плавно двинулся к новой добыче.
Иван застыл на коленях, покачиваясь. Хотел крикнуть в спину убегавшему паломнику: «Бросай! Чего же ты ждешь?!» – но крик не шел, будто закончился на последнем вопле. Песок скрипит под тяжелыми лапами, ветки трескаются, будто огонь их пожирает, и уже почти рядом смерть страшная, нечеловеческая.
«Господи, прости! Жил глупо и помру как дурак!»
Как вдруг путник словно услышал мольбу Ивана. Вытащил из мешка что-то и, не оглядываясь, бросил себе за спину.
Иван Степанович на мгновение глаза закрыл от слабости и ужаса. А когда поднял веки, увидел: на дороге сидит, озираясь, маленький белый котик, по щекам черные крапинки россыпью.
Сердце Ивана Степановича два раза ударило, будто кулаком изнутри, и остановилось. Тихо-тихо стало. Ни шороха песка, ни хруста веток, ни топота удирающего вора. В этой звенящей, слепящей, яростной тишине он увидел, как медленно-медленно, почти лениво черный демон отворачивается от него и устремляется к котику.
Солнце раскалилось добела и взорвалось, и вместе со звоном осыпающихся осколков к Ивану Степановичу вернулась способность слышать.
– А-а-а-а! – страшно закричал он, выдернул острие из руки и бросился демону наперерез.
Будто и не было предательской слабости. Выбежал на дорогу в двух шагах от Антоши и встал между ним и зверем.
Демон неторопливо шел прямо на них.
– Не дам, – хрипло сказал Иван Степанович, загородив котика, и широко расставил руки. – НЕ ДАМ!
Тварь была уже совсем близко. Его обожгло горячим дыханием.
– Антоша, беги!
Зверь прыгнул, и стало темно.
ТЕМНО.
ТЕМНО.
ТЕМНО.
И был голос, и голос рек:
Бог есть любовь.
Но черта с два ваши монахи расскажут вам об этом.
Они и сами не верят.
Задумывался ты хоть раз, отчего запрещено любить нас, а только почитать и восхищаться можно?
Потому что ни почтение, ни восхищение ничего не стоят.
Никто из тех, кто творил из нас кумира, не защитил нас.
Сотни и сотни человеков шли за исполнением желаний.
И восхищались нами, и молились нам.
Но каждый бросил котика своего на растерзание и бежал, смертью его прикрывшись от того, кого считал чудищем.
Ибо только любовь защищает.
Любовь оберегает.
Любовь дарует силу.
А кто вздумает смеяться над тем, что это любовь всего лишь к котику, того бей и гони от себя, ибо не понимает ничего и душонка у него дырявая.
Монахи оберегают ваш мир новорожденный, запрещая любить нас. Только тот минует стражей горы, кто пожертвует котиком. Исполнится желание, и мир ваш продолжится.
Но не ведают, что рядом мир другой, где трава зелена, и цветы душисты, и мыши толстые, румяные живут под корнями дерев.
Прости, я увлекся.
Так вот, послушай.
Все чудовища рождаются и живут внутри вас.
Но не в тебе. Ибо встал на защиту и презрел смерть ради другого.
Ты, человече, самый человечный из всего рода людского. Хоть и не самый умный, если уж начистоту. Но, как видишь, это и не важно.
Владей же и управляй нами, как и положено человеку. Передаю в твои руки род наш.
И помни: не знаешь, как поступить, – погладь кота.
Да будет так.
Иван Степанович открыл глаза.
Он лежал на склоне той самой горы, которую называли святой. Рядом сидел Антоша, изогнув тощий хвост загогулиной, и застенчиво трогал Ивана лапой.
Иван Степанович сел. На лежащее рядом тело взглянул с мимолетным удивлением. Экий он, оказывается, был несуразный! Да что уж теперь…
Светало. Низко-низко над землей толпились облака, пушистые, как коты. Казалось, кто-то большой позвал их завтракать.
Свежий утренний ветер взъерошил Ивану волосы, промчался по долине. Облака разошлись, и он увидел вдалеке волнистые холмы, поросшие долгой травой, а на ближнем холме – дом бревенчатый.
Возле дома ходил кругами иссиня-черный кот, макушкой терся об угол крыши, усы топорщил.
Иван Степанович поднялся, подхватил Антошу.
– Пора нам, дружочек. Вот только Венедикта надо будет забрать.
И пошел к своему дому, по колено утопая в зеленой траве.
Старикам здесь не место