Елена Ивановна Михалкова – О лебединых крыльях, котах и чудесах (страница 2)

Спустя час возвращалась обратно этой же дорогой. Бомжи сидели на прежнем месте.

– Это судьба! – сказал первый с интонацией графини де Морсер, встретившей Монте-Кристо.

– И не возразишь, – сказал второй.

Я думала, что мне начнут предлагать руку и сердце, но вместо этого у меня стрельнули полтинник. Сначала я грустила над этой несообразностью: встретить судьбу и удовольствоваться полтинником. Но затем поняла, что мне преподали урок высшего смирения и одновременно безупречного расчёта: меньше не хватит, а больше не дадут. Если бы мы все были такими точными в запросах, Деду Морозу, кем бы он там ни был, жилось намного легче.

Прочитала, что чуковское «прямо в мойку, прямо в мойку с головою окунул» – не про раковину, как я всегда полагала в простоте душевной, а про речку Мойку. Поделилась с родителями.

– Это довольно очевидно, – светски сказала мама. – Иначе бы он ему череп размозжил об фаянс.

Мы с папой вообразили эту картину и надолго замолчали. Матушка моя – кроткая голубка, но иногда она нас удивляет – как в тот раз, когда они с папой заспорили, надо ли пересаживать шиповник. Папа настаивал на пересадке, все шло к тому, что шиповник сменит место жительства. Как вдруг без всякой связи с предыдущим разговором матушка сообщила, что труп человека можно полностью сжечь при помощи всего четырех автомобильных покрышек.

В разговоре наступила пауза. «Аргумент», – согласился папа, и шиповник остался на месте.

Еле отбрыкалась от приобретения рыбы, плавающей в магазинном аквариуме, и вспомнила жену моего приятеля, купившую живых раков, чтобы сварить их мужу на день рождения. Вернувшийся с работы именинник нашел бедную женщину в слезах над ванной, на дне которой молились раки. Как взрослый ответственный человек он предложил взять грех на себя, но оказалось, что за несколько часов жена успела к ним привязаться. Раки Петенька, Варя и Катюша приветственно махали мужу усами, пока Игнат и Федор Петрович смотрели на него как на говно.

На семейном совете, где голос одной стороны был представлен рыданиями, решено было выпустить раков в ближайший чистый водоем.

Следующие несколько часов супруги колесили по Подмосковью, пытаясь понять, достаточно ли чисты встречающиеся им водоемы. Не издохнут ли раки в корчах, едва намочив мандибулы, не понесет ли прочь их обезображенные тела ядовитая речная волна. Ты в ответе за тех, кого не сварил, и все такое. В итоге выпустили их, кажется, в реку Пехорку. Было воскресенье, на обратном пути они застряли в многочасовой пробке и вернулись домой поздно ночью, измученные, грязные и в комариных волдырях.

Ничего не зная об этой истории, я спросила у приятеля, как прошел праздник.

– День рождения у раков удался, – сдержанно сказал этот святой человек.

Вчера было солнечно, в лобовых стеклах встречных автомобилей отражалось небо. Я стояла в пробке на Третьем кольце и сердилась на пробку, на жару, на солнце, пока не осознала, что навстречу мне едут десятки, сотни машин, битком набитые облаками.

Потоп

«Дорогая Бланш, пишу тебе, сидя внутри гигантского осьминога. Чудо, что письменные принадлежности и твоя фотокарточка уцелели».

В три часа ночи маленький пес укусил большого кота за лапу. Полагаю, за левую заднюю – она почему-то нравится пуделю больше остальных. Кот в ответ лягнул пса и матерно заорал, и от этой грязной кошачьей брани я проснулась.

За окном было темно, и везде было темно, и только алчно горели три пары глаз, устремленных на меня. Я обругала бессовестных тварей, но встала и поплелась их кормить.

На кухне, во-первых, не горел свет. Во-вторых, нога моя вместо теплого пола погрузилась в теплую воду и ушла туда по щиколотку. Если вы никогда вместо кухни не оказывались в озере, жизнь ваша, считайте, была лишена ярких переживаний.

Мне всегда интересно, как работает в подобных случаях сонный мозг. Девять квадратных метров были залиты по всей поверхности, но первой моей мыслью было, что описался щенок. Хотя даже собака Баскервилей, выхлеставшая у Бэрримора весь виски, не могла бы столько напи́сать, не говоря уже о пуделе размером с чайник.

По воде дрейфовали щенячья подстилка, хохломская ложка и клочья рыжей шерсти. О плинтус мерно бились волны. Капало с плиты, капало с потолка, звонко разбиваясь о плиту. По столешнице плыл размокший батон, его догоняла буханка бородинского. На моих глазах в луче фонарика проскользнул гладкий, как скат, пакет и извилисто утек куда-то в дебри ножек стола.

Светя телефоном, я тихо поплелась в ванную комнату, ошеломленно бормоча: «Голлум! Голлум!» За мной громко пошлепали развеселившиеся коты, шмякая мокрыми лапами о паркет. За ними в восторге бежал щенок, встряхиваясь и поднимая тучи брызг. В ванной была та же картина: разбухшее тело коврика, тускло светящийся из глубины туалетный ершик, вантуз, вынесенный на берег, то есть на порог.

Бродить по квартире в прострации я могла бы еще долго. Но у меня в голове прошито: не знаешь, что делать, – буди мужа. «Звезда моя, – несколько удивленно сказала я, присев на краешек кровати (с ног на пол немедленно натекла лужа), – нас, кажется, уносит в океан». Муж быстро встал, быстро оказался на кухне, быстро пошел, светя в стену и потолок, и остановился над плитой. «Труба», – сказал он. Что нам труба, я понимала и без него. «Трубу прорвало у кого-то», – уточнил голубь моего ковчега и помчался за тряпками, сунув мне на ходу мокрого щенка.

Проза суровой жизни оказалась такова: трубу прорвало на одиннадцатом этаже.

Залило, по словам диспетчера, все нижние десять. Мы находимся посередине, и когда я представляю, каково тем, кто на десятом, на меня нападает нервный смех.

Но, впрочем, и на нашем месте тоже неплохо. Вокруг стоит вода. Коты размеренно плавают брассом, перекрикиваясь вполголоса. На столе возле меня сидит бледный щенок – похоже, его укачало. У нас есть размокший батон, пачка отсыревшей бумаги и – внезапно – венчик для взбивания яиц; вооруженные этим набором, мы с щенком гребем венчиком в ту сторону, где из воды медленно поднимается солнце. Где-то неподалеку невидимый супруг мой, парус моей лодки, ковыряется в электропроводке, и, судя по тональности его тихой брани, дела наши обстоят крайне занимательно. Я пишу эти строки на отсыревшей бумаге, сворачиваю листы в трубочки и пускаю по воде, надеясь, что их вынесет течением на берег. Так что если вы читаете их сейчас, знайте: батона нам хватит ненадолго, а потом я стану мучительно решать, кого съесть первым. Впрочем, судя по веселым и дерзким взглядам котов, они уже все решили за меня.

Цирк

Ребенок взял меня за руку и отвел на представление в цирк. Со стороны это выглядело, как будто я веду ребенка, но на самом-то деле все было наоборот. (У нас так часто случается. По доброй воле я бы в жизни на «Гадкого я-2» не пошла, например. Мне и первый-то не очень после того, как у девочек накрылся их бизнес по продаже печенья.)

В цирке я была последний раз лет двадцать назад и даже не знала, чего ожидать. Но все оказалось вполне традиционно и мило. Клоуны смешили, гимнасты крутили сальто, лошади мчались по кругу, сильно склоняясь на один бок, как лыжники на крутых виражах, а красивые девушки летали над залом на воздушных полотнах.

Последним номером выступали братья Запашные с тиграми и львами.

Собственно, они и до этого выступали. И жонглировали, и на лошадях скакали. Но все ждали, конечно, диких зверей. В программе ведь обещано: «На манеже цирка опасные и захватывающие трюки в исполнении редчайших белых и уссурийских тигров, африканских львов. Только у нас вы сможете увидеть один из самых уникальных трюков «Прыжок верхом на льве» в исполнении Аскольда Запашного, который в 2006 году был занесен в Книгу рекордов Гиннесса».

И вот – последний номер.

Арена в сетке.

Аскольд и Эдгард Запашные в красивых костюмах.

Зрители в предвкушении.

Все замерло, и наконец оркестр делает «та-дам!» – и выходят, один за другим, хищники.

Хищники выглядят так, что хочется бросить семью и податься к Запашным в дрессированные животные. У тигров такие ряхи, будто их набрали из московских гаишников. Их шерсть переливается и сияет, как бальное платье Золушки. Они упитанные, точно гусеницы в пору созревания капусты.

А за тиграми появляется лев. Огнегривый. Выражение морды такое, что сразу ясно: он и вола синего, исполненного очей, сожрал, и золотым орлом небесным не побрезговал.

Лев ложится в стороне и с холодным интересом смотрит на Запашного. Льву явно какая-то сволочь дала перед выступлением почитать программу, и в ней он обнаружил, что, оказывается, должен прыгать с Запашным на спине. Теперь льву самому любопытно, как Запашный будет выпутываться из этой неловкой ситуации.

Дрессировщик подходит ко льву, и начинается самый интересный номер цирковой программы. Слов не слышно, но по жестикуляции и мимике все понятно и так.

– Ты офигел, Аскольд? – осведомляется лев. – Вообще краев не видишь? Цирк твой, и ты думаешь, что тебе все можно?

– Я Эдгард, – смущенно бормочет дрессировщик.

– А мне пополам, – говорит лев. – Хоть Пафнутий.

– Лев Аристархович, один разочек! – умоляет Запашный. – Да что тут прыгать – с табуретки на табуретку?

– Я те чо, кенгуру? – удивляется лев. – Эдик, ты рамсы не попутал?