Елена Иванова – Цахкадзор. Долина, которая лечит. (страница 2)

Токсичность ведь не приходит с табличкой на груди: «здравствуйте, я вас разрушу». Она приходит обаятельной. Она яркая, пробивная, социальная; хочется побыть рядом с ней, в её свете, хочется, чтобы она тебя заметила. Поэтому так легко очароваться. Народная мудрость говорит: «Чтобы потом не разочаровываться — не нужно очаровываться». Я тогда считала, что она не про меня.

Только спустя месяцы, узнав её ближе, я поняла то, что в народе говорят грубо, но точно: под самым красивым распущенным хвостом павлина прячется обыкновенная куриная гузка. Её сила держалась не на зрелости, а на использовании других и на умении идти по головам, не запачкав туфель. Зрелый человек растёт сам и даёт расти рядом. А она росла за счёт тех, кто рядом, и чем выше поднималась, тем больше людей оставалось внизу, обесцененных, присвоенных, выжатых.

Загон у дороги. Их растят бережно, чтобы потом продать

Олень у дороги

Я забегаю вперёд, в Цахкадзор, но без этого нельзя. В первое же утро в долине я набрела на загон у дороги. Оленята — совсем молодые, с тонкими ногами, с огромными влажными глазами, в которых нет ни тени подозрения. Они доверчиво тянулись к моей ладони, нюхали воздух, тыкались носом в открытую ладонь. Открытые и беззащитные именно своей открытостью.

Мне было хорошо ровно до той секунды, пока прохожий не сказал просто, без всякого зла: «Красивые. Их на мясо растят, рестораны берут». Сказал, и ушёл.

А я осталась и смотрела на этих нежных существ, которых кормят, гладят, дают им поверить, что мир добр, именно для того, чтобы потом использовать. Их доверчивость не помеха плану. Она часть циничного плана: чем ты нежнее, открытее — тем выше будет цена за твою уязвимость.

Вот так и я когда-то доверчиво тянулась к каждой протянутой руке. И на собеседовании потянулась тоже, ещё не зная, что бывают руки, которые гладят, чтобы потом было сподручнее накинуть сеть.

ИЗ ДНЕВНИКА · ВТОРОЕ УТРО

Сегодня у загона стоял фургон. Двое мужчин ловили оленят — не грубо, привычно. Один заходил сбоку, разводил руки; оленёнок метался вдоль ограды, потом замирал, и его брали — за шею и под грудь. Он не кричал. Олени почти не кричат. Только бил тонкими ногами по воздуху, уже на весу. Его внесли в фургон, затолкнули, закрыли створку. Изнутри стало тихо. Второго взяли так же. Потом третьего. Мотор завёлся, фургон ушёл вниз по серпантину, и пыль ещё долго висела над дорогой. То утро было ясное. Пели птицы.

Я долго стояла у того загона. Один оленёнок не отходил, тыкался влажным носом мне в ладонь, и от его доверчивости у меня перехватывало горло. Я гладила тёплую морду и думала не о нём даже, а о той женщине, какой я пришла в банк, — открытой, благодарной, готовой отдать всё хорошее, что во мне есть, человеку, который сказал мне на собеседовании несколько тёплых слов. Как же мало нужно тому, кто истосковался по признанию. Как же дёшево нас можно купить, если внутри пусто там, где должно быть наполнено любовью.

И ещё я подумала вот о чём. Оленёнок не виноват, что он нежен. Нежность — не глупость и не порок. Это просто свойство живого. Виноват не тот, кого использовали за его открытость, а тот, кто эту открытость рассчитал и использовал. Мне понадобились годы, чтобы перестать стыдиться собственной доверчивости и начать беречь её, как берегут не слабость, а ценность.

◈ ОСТАНОВКА. ВОПРОСЫ ДЛЯ СЕБЯ

1. Был ли в вашей жизни человек, чьё обаяние вы приняли за зрелость? Когда вы заметили разницу?

2. За что именно вас «купили» в начале: за признание, за тепло или за надежду?

3. Что в вас самое нежное и открытое — то, чем легче всего воспользоваться?

Глава 2

Стулья и сломанный нос

о звоночке, который я не услышала

◆

Знак почти всегда приходит вовремя.

Это мы приходим к нему поздно —

слишком уверенные в себе, чтобы понять его сразу.

Тот, для кого чужая боль — это «бывает»,

уже сказал о себе всё.

Звоночек был в самом начале. Я его услышала — и не позволила себе понять.

Корпоративный тренинг, командообразование. Глупая игра: стульев на один меньше, чем людей, все ходят по кругу, потом пауза, и нужно успеть сесть. Толкотня, азарт, смех. И в этой толкотне один из мужчин, бросившись к стулу, врезался лбом в лицо другому. Хруст. Из носа хлынула кровь. Человеку сломали нос прямо там, среди веселья и «сплочения команды».

Все растерялись. А Дина — нет. Она сказала спокойно, почти одобрительно: «Бывает. Мужчины должны быть сильными. Это жизнь».

Цена входа

Вот тогда мне нужно было встать и уйти. Потому что человек, для которого чужая сломанная кость — это «бывает» и «это жизнь», уже сказал о себе всё. Цена входа — кровь, и эта цена её устраивала.

Но я не ушла. Я списала на нервы, на неловкость момента, на оправдание: «Она же не виновата, что он неудачно сел». Я объяснила за неё. Я всегда умела объяснять за других, лишь бы не смотреть прямо.

Эта привычка объяснять за того, кто причиняет боль, родом из детства. Ребёнок, которому больно, не может уйти от родителя: ему некуда. И тогда он научается оправдывать того, от кого зависит: «мама устала», «папа не в духе». Так выживают маленькие. Беда в том, что взрослая женщина продолжает оправдывать тех, от кого давно могла бы уйти.

Подъёмник в гору

Старый подъёмник: ползёт медленно, со скрипом, но честно

В Цахкадзоре есть канатка. Подъёмники старые, ещё советские, движутся так медленно, что кажется — вот-вот остановятся. Кресла ползут вверх по склону, поскрипывая, раскачиваясь, и нет никакой возможности это ускорить. Только сидеть и ждать.

Я смотрела на этот упрямый подъём и думала о своей карьере. Я ведь всё делала правильно: поднималась честно, ступень за ступенью, не перепрыгивая, не толкаясь. И это нормально, что подъём долог и тяжёл. Гора и должна быть тяжёлой.

Но я тогда не различала две вещи: трудность подъёма и злой умысел того, кто раскачивает твоё кресло нарочно. Работа сама по себе бывает изматывающей, в этом нет токсичности. Дедлайны, требовательность, усталость — это просто гора. Токсично не то, что трудно. Токсично, когда кто-то исподволь раскачивает твоё кресло и убеждает тебя, что это всего лишь ветер.

Я ехала на том подъёмнике одна. Подо мной медленно проплывали верхушки сосен, пахло смолой и нагретой хвоей, а далеко внизу блестел ручей. Кресло слегка покачивалось на ветру, и сначала меня это пугало, работала старая привычка тела ждать подвоха. Но ветер был просто ветром. Он не хотел мне зла. Он раскачивал кресло, потому что так устроен мир, а не потому, что кто-то решил проверить, не боюсь ли я высоты.

И я вдруг поняла, что давно разучилась отличать одно от другого. Полтора года меня раскачивали нарочно и называли это ветром: «Это просто работа», «это просто требовательность», «все так живут». И я верила, и сама считала чужую жестокость корпоративной нормой. Но на том подъёмнике, на ветру, который был просто ветром, я впервые за долгое время почувствовала разницу. Это очень важная разница. Может быть, самая важная из всех.

◈ ОСТАНОВКА. ВОПРОСЫ ДЛЯ СЕБЯ

1. Какой «звоночек» в начале вы однажды объяснили и пропустили?

2. Кого вы привыкли оправдывать, и откуда у вас эта привычка?

3. Где в вашей жизни вы путаете честную трудность с тем, что вас раскачивают нарочно?

◆

ЧАСТЬ II

Как меня гасили

◆

Здесь — будни. Туман без ясных правил, ночные сообщения, публичные уколы. Корпоратив, на котором я открылась и поплатилась потом за свою откровенность. И друг, который оказался не другом. Долина всё это время будет стоять рядом и подсказывать слова.

Глава 3

Туман без почвы под ногами

обесценивание, нечёткие задачи, три кнопки

◆

Стройка не спит. Прожекторы горят всю ночь.

Утром на лесах — новые люди.

А кто из вчерашних сегодня не смог больше выйти на работу,

не спрашивает никто.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.