Елена Иванова – Коды на стенах. Золотая нить. (страница 2)

Он посмотрел на стену. Помолчал.

— Я работал три недели. В первую неделю я написал арку и орнаменты, фон, во вторую — фигуру, одежда, руки. А в третью — руку на лице и маски. Руки я переделывал несколько раз. Они должны были держать маски определённым образом: не сжимать, не прятать, не демонстрировать. Просто держать то, что уже не нужно носить, но ещё не время отпустить.

— И как вы поняли, что готово?

— Когда отошёл на другую сторону улицы и почувствовал, что она смотрит на меня этим единственным открытым на лице глазом.

Моя группа стояла поодаль и слушала. Они не все понимали по-русски, но, кажется, понимали что-то другое. Архитектор из Лиона смотрел на мурал и медленно кивал. Женщина из Петербурга исподволь фотографировала художника.

Мы попрощались. Он допил кофе, бросил стакан в урну и пошёл куда-то вдоль улицы, не торопясь, с руками в карманах, как человек, у которого сегодня нет расписания.

Я смотрела ему вслед и думала: он сделал именно то, о чём говорил. Убрал лицо, и взгляд стал живым. Дал ей маски в руки, и она стала свободнее. Провёл красную нить, и всё связалось.

С тех пор я рассказываю об этом муралe на моем авторском маршруте «Коды на стенах». Иногда люди слушают вежливо и идут дальше, не останавливая взгляда. Но есть и такие, которые останавливаются по-настоящему, и смотрят на мурал, как будто что-то переосмысливая в себе.

И я вижу по лицам, что с ними происходит что-то по-настоящему глубокое.

Один раз я стала свидетельницей негромкого разговора, который я запомнила особенно.

III. Семья у мурала

Их было трое: пожилой мужчина - армянин, его дочь лет сорока, с той особенной усталостью на лице, как у людей, давно живущих не своей жизнью, и её дочь, девочка лет шестнадцати, с телефоном в руке.

Они остановились. Девочка подняла быстро сделал селфи у мурала на телефон, и остановилась, рассматривая фотографию.

— Дедушка, — сказала она, — а зачем ей две маски? Одной же достаточно.

Старик долго молчал. У него было лицо человека, который прожил несколько жизней в одной стране и каждый раз учился заново: как говорить, как молчать, как улыбаться так, чтобы тебя не поняли неправильно.

— Во времена моей молодости в СССР, — сказал он наконец, — маска была одна. Но зато все знали, что она есть. Это было странно честно, как ни парадоксально.

Он замолчал, глядя не на мурал, а куда-то сквозь него.

— Была жизнь официальная и настоящая. И они существовали параллельно, как два города в одном. В официальной жизни было всё правильно: передовики производства, братство народов, светлое будущее, которое вот-вот наступит. Газеты писали об урожаях и достижениях. На собраниях говорили правильные слова, и все знали, какие слова правильные, это не нужно было объяснять. Ты просто вставал и говорил их, как артист, который выучил роль. И все вокруг тоже знали, что это роль. И ты знал, что они знают. Это был молчаливый договор целого общества. Огромный театр с единственной пьесой и билетами, от которых нельзя отказаться.

Девочка слушала. Телефон она держала уже опущенным.

— А дома? — спросила она.

— Дома была кухня.

Он произнёс это слово мягко, мечтательно, так, как произносят название места, куда хотели бы вернуться.

— У нас кухня была местом, где снимали маску. Садились поздно вечером, когда дети уже спят, закрывали дверь и говорили по-настоящему. О том, что слышали по «Голосу Америки», который глушили, но всё равно слушали. Рассуждали о том, что на самом деле происходит в стране и о том, во что на самом деле верим, а во что нет. На кухне не было советской власти. Там была только семья и правда, которую нельзя было выносить за дверь.

— Снаружи маска была одна на всех. И все дружно её носили, зная, что это маска. Это было почти театром, но в этом театре была своя защита: ты знал правила, знал, где заканчивается сцена и начинается жизнь. Ведь у тебя была кухня —пространство без наблюдения, без протокола, без аудитории. Там можно было быть собой.

Он посмотрел на внучку.

— А у вас теперь нет такого пространства. Посмотрите, везде камеры, умные колонки записывают каждый разговор. И везде аудитория, реальная или воображаемая. Вы словно растете на сцене, и не удивительно, что не знаете, как выглядит закулисье.

Дочь слушала молча, и вдруг заговорила вполголоса, потому что ее мысли наконец нашли слова.

— Сейчас масок больше. Но они тоньше и страшнее.

Она говорила медленно, с той усталостью, которая бывает, когда смотришь на себя со стороны и видишь что-то, что давно знал, но не хотел формулировать.

— Одна маска — для работы: компетентная, уверенная, всё под контролем. Другая — для соцсетей: яркая, интересная, с правильными фотографиями в правильных местах. Третья — для мамы: всё хорошо, ты не волнуйся, я справляюсь. Четвёртая — для мужа: я сильная, я все могу сама, мне не нужна помощь. Пятая — для детей: мама счастлива, мама знает, что делать.

Она чуть усмехнулась, с горьким спокойствием.

— И в какой-то момент перестаёшь помнить, которая настоящая. Перестаёшь помнить, как звучит твой голос, когда ты не исполняешь ни одну из этих ролей.

И здесь я вдруг вспомнила один разговор с женщиной -психотерапевтом. Мы встретились случайно, разговорились о масках, и она сказала слова, которые я долго не могла забыть.

— Люди приходят ко мне и говорят: я устала от себя, — рассказывала она. — И я долго думала, что это значит. Потом поняла: они устали не от себя, а от усилия поддерживать образ себя. Это разные вещи. Себя не нужно играть, а поддерживать образ нужно постоянно, это работа без выходных.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.