Елена Иванова – Коды на стенах. Ереванские муралы, которые говорят больше, чем кажется (страница 1)
Елена Иванова
Коды на стенах. Ереванские муралы, которые говорят больше, чем кажется
Глава 1
Карен начал не с Рима.
Еще за полгода до поездки он начал поиски в Матенадаране, и искал там средневековые миниатюры с изображением чужеземных городов. Тогда армянские купцы и паломники рисовали Константинополь, Иерусалим, Венецию немного неправильно, по памяти, с ошибками в пропорциях. Карен фотографировал эти страницы и подолгу смотрел на них вечерами.
И однажды он нашёл миниатюру XII века: огромный цирк с аркадами, очень похожий на Колизей. Подписи художника он не нашел, но было понятно, что художник явно не был в этом городе, а построил его из слухов и чужих рассказов. Арки были слишком высокими, пропорции плыли, но внутри угадывалось что-то живое: страх перед масштабом, восхищение перед камнем, который переживёт любого царя.
Эта миниатюра не отпускала Карена. Он возвращался к ней снова и снова, пока не понял: надо поехать в Рим и посмотреть самому.
В Вечный город он прилетел в октябре, когда туристов уже меньше, а дни стремительно укорачиваются.
В первый день он просто сидел внутри Колизея, считал арки, рассматривал трибуны, вернее, то, что от них осталось. И подумал: здесь когда-то сидели люди, пришедшие посмотреть, как умирает другой человек. Они считали это нормой, и аплодировали победителю, поднимая в едином порыве большой палец вверх.
И Идея возникла где-то внутри него и не отпускала: ведь аплодисменты не прекращаются…
На следующий день он поехал в Компидольо, где в маленьком архиве хранились древние хроники зрелищ: описания игр, сводки о гладиаторах, заметки распорядителей арены. Там он узнал, что Колизей во время гладиаторских поединков вмещал около пятидесяти тысяч человек. Он долго думал над этим количеством: пятьдесят тысяч.
И вдруг молнией пронзила мысль-воспоминание — Красная площадь, 1952 год, парад, десятки тысяч человек. Камера медленно скользит по аплодирующим трибунам. Колонны военных на параде кричат одно слово в унисон. И похожая картина стадиона в Пхеньяне: сто тысяч человек двигаются как один организм, поднимают карточки, складывают образ вождя.
Он лежал в темноте и чувствовал, как внутри что-то медленно встаёт на место. Толпа не имеет эпохи. Она есть всегда. Она была и в Колизее, и на Красной площади, и на стадионе в Пхеньяне. Одно и то же существо, которое дышит в унисон, перестаёт быть множеством людей и становится одним телом с одним горлом.
Публика не меняется. Только их костюмы.
Он уснул с этой мыслью. Он чувствовал, что есть что-то общее между башнями Кремля и римским Колизеем.
И тут в памяти всплыла статья об архитекторах Кремля, прочитанная им несколько лет назад. Аристотель Фиораванти из Болоньи и Пьетро Антонио Солари из Милана были итальянцами, которых Иван III пригласил в конце XV века. Те же руки, та же школа построили и Колизей и Кремль. И оба они стоят незыблемо.
Он попробовал мысленно совместить Колизей с Кремлем, как куски пазла.
Что-то не совпадало. Зубцы не входили в арки. Пропорции были разными, даже цвет камня не рифмовался: тёмно-красный кирпич против светлого травертина. И именно это несовпадение цепляло сильнее всего. Эти две империи притворялись, что они одно целое — преемники Рима, законные наследники арены с аплодирующей толпой. Но швы между ними всегда были видны.
Эта щель между двумя кусками, которые не хотят соединиться сидела в голове занозой. Он чувствовал, что именно там, в этом зазоре, есть что-то важное, о чем нужно рассказать. И тогда он нарисовал символ Независимой Армении – ее флаг. Флаг страны, которая всегда оставалась на стыке борьбы империй за влияние в ней.
Перед отъездом домой, в Армению он пришёл в Колизей еще до открытия. Площадь перед Колизеем была еще пуста, смотритель дремал у входа. Карен сел на землю и попробовал услышать тишину между трибун. Ту тишину, которая настала после последнего представления.
В 523 году остготский аристократ Флавий Аниций Максим устроил в Колизее последнюю травлю зверей. После этого арена замолчала. Никакого официального закрытия, никаких финальных фанфар, просто следующий раз больше не настал.
Так происходит закат империй.
Он вспомнил декабрь 1991-го. Ему было двенадцать. В начале восьмого вечера, в метель, над Кремлём медленно спустили советский флаг. Почти без зрителей, тогда погода была скверная и Красная площадь была почти пуста. Всё произошло так буднично, как административная процедура, без финального боя курантов. В тишине.
Трибуны пустеют не сразу. Сначала уходят те, кто сидел на галерке. Потом середина, где собиралась элита. Но однажды обнаруживается, что сам себе ты аплодируешь один. И непонятно, то ли представление ещё идёт, то ли уже давно закончилось, а ты этого еще не заметил.
Художник сидел долго, глядя на молчавший Колизей. Уходить не хотелось, но внутри него идея картины уже сложилась, и оставалось только перенести ее на стену.
В Ереван он вернулся через неделю, и сразу нашел свой холст – стену, длинную, облупленную, ведущую в старый ереванский двор. Он работал три недели, в основном по утрам.
Мурал получился странным. Многие ереванцы и туристы проходили мимо, не понимая идеи художника.
Слева — фрагмент кремлёвской башни. Справа — арка Колизея. Посередине они сходятся, как два куска пазла, но не совпадают, и в щели между ними белый свет. И красные профили орущих лиц – публика на трибунах.
Но арена Колизея уже пуста, а стрелки курантов на падающей советской башне замерли навсегда…
И внизу затертые, еле угадываемые слова:
«А мы всё ещё хлопаем...»