Елена Храмцова – Акакий, дачный домовой (страница 5)
Ничего нового, если бы не здоровенный прямоугольный стол прямо по центру комнаты с высокими бортами и плетёными сетками по углам и в середине бортов. «Это ещё что за невидаль?..». Забравшись на кровать, Акакий обнаружил, что стол затянут зелёным сукном, а на нём лежат разноцветные круглые шары, собранные в треугольник.
Он задумчиво, медленно и осторожно пятясь задом, чтобы не упасть, со ступеньки на ступеньку спускался обратно по лестнице.
Дом, как и земля вокруг него, обескураживали. Сам дом хоть и большой, но не господский – отдельного жилья для слуг он не приметил. Тем не менее и на обычную крестьянскую избу-пятистенку он никак не тянет. Вокруг, опять же, ни амбара для запасов, ни хлева для домашней скотины.
Кроватей Акакий насчитал человек на пять, не меньше, – и то, это ежели спать по-царски, в одиночку, каждый на своей кровати. Но дом не производил впечатления покоев каких-нибудь князей, а значит, и жило в нём человек семь – девять, не меньше. Однако, кроме матери с ребёнком, вокруг никого не было. Ладно, мужчины могут быть где-то по делам. А другие детки где? Судя по всему, годков матери было прилично, вряд ли младенчик был единственным ребёнком. Но в доме и вокруг, кроме матери с ребёнком, никого не было.
Дом вроде и обжитой, но без печи. Вновь вернулась отогнанная ранее и сейчас зудевшая как назойливый комар мысль: «Да чем же они питаются-то всё ж таки? Этим их святым духом, что ли?».
Акакий снова смахнул её в сторону… и вдруг с изумлением понял, что святых-то образов он в доме и не увидел. Не то чтобы Акакий огорчился этому факту, – он, как и другие домовые, христианскую веру и этого людского триединого бога не очень-то жаловал, – но данное обстоятельство стало ещё одним более чем странным кусочком в разваливающейся пёстрой мозаике, которая никак не желала собираться в единую картину перед Акакием. Ведь в любой человечьей избе, доме, хате или даже землянке, обязательно был красный угол, в котором пренепременно стояла икона со свечечкой перед ней.
«Кто ж такие владельцы этого дома, что даже своего триединого не очень-то почитают? Али они и вовсе из язычников? – призадумался Акакий, – Да нет, не может быть!.. С чего б тогда я-то тут проснулся? У древневеров хоть как был бы свой родовой домовой».
– Чудно-о-о-о-о…, – потянул он тихонько вслух.
Спустившись обратно на первый этаж, Акакий заглянул в «подсобку», которая, как выяснилось, таковой отнюдь не являлась. В комнате, соединённой двумя дверьми с «сараем-мастерской» и «прихожей», стоял мягкий диван и небольшой стол с кухонной утварью. Вдоль стены – высокий шкаф с банками, но уже не такими пыльными, как в том помещении с земляным полом, где висела люлька.
Несмотря на деревянный пол, в комнате было сыро. Очень сыро.
«Как в погребе… или землянке», – словно всполох мелькнула мысль, отчаянно и больно кольнув в сердце. То вновь послушно отозвалось, заныло. Охнув, Акакий на секунду задержал дыхание, торопливо отгораживаясь от проснувшихся воспоминаний, – и поспешил ретироваться восвояси, уже даже и не пытаясь понять назначение этого помещения.
Глава 6. Колыбельная
Устав от осмотра странного жилища Акакий решил, что уже достаточно ознакомился с домом. По его прикидкам, укромных мест, где можно было бы с относительным комфортом обосноваться, здесь хватало. Он мог укрыться под одной из лестниц – хоть на второй, хоть на третий этаж, – или облюбовать себе какой-нибудь угол под скатами крыши, за тумбами с книгами или за каким-нибудь из кресел.
«Побуду пока поблизости от младенчика, раз меня сюда принесло. А там, глядишь, и остальные обитатели этого странного жилища вернутся. Может, по разговорам лучше пойму, что да как», – подумал Акакий и направился обратно в сторону не то сарая, не то мастерской.
Вернувшись к большому проёму ворот, он услышал, как молодуха напевает незнакомую ему песню. Та звучала странно, непривычно. Мотив был распевным, мелодичным, но каким-то… тревожным что ли… Акакий прислушался.
Покачивая колыбель, мать младенчика неожиданно красивым глубоким голосом нежно и немного грустно пела:
Видя, что ребёнок засыпает, она всё тише и тише тянула на мотив песни протяжное «М-м-м-м-м… м-м-м…».
При этих словах Акакию вдруг почудилось, что он наяву почувствовал запах топлёного молока и свежего хлеба, только что вынутого из печи. Голова чуть закружилась от нахлынувших и переполнивших его чувств и воспоминаний, которые в кои-то веки были не давящими и выматывающими душу, а тёплыми и добрыми…
***
***
От воспоминаний в груди снова кольнуло, но, на удивление, совсем не так больно, как раньше, и почти сразу отпустило. На душе Акакия потеплело: «Ах, кака колыбельная-то хорошая! Странная, не нашенская, но слова-то, слова! И про домового есть, всё честь по чести!»…
Он задумался.
«Ничего не понимаю. Ну не может быть дома без печи у семейства такой ладной молодухи, как пить дать! Верно, и впрямь я очень долго спал. Надо выяснять в чём соль да дело, иначе никак», – мысленно содрогнувшись, нехотя заключил про себя Акакий.
У него ушло немало времени на то, чтобы перебороть своё внутреннее, природное, корнями пронизывающее его насквозь нежелание покидать жилище, вызвавшее домового к себе. Наконец, Акакий всё же преодолел путы и направился к дому слева, в сторону которого парой часов ранее удалился его незваный гость Федот.
Глава 7. Степанко
Соседский дом имел обычное для деревенских строений крыльцо. Но прямо на крыльце почти перед самой дверью нелепо начиналась лестница на второй этаж, которая загораживала проход и не давала нормально открыть дверь. Вокруг крыльца и под лестницей грудами возвышались всевозможные ящики, коробки и мешки, забитые не поймёшь чем. Под лестницей-то среди всего этого барахла и сидели новые знакомцы Акакия, Степан с Федотом.
Акакий, который ещё на подходе к дому заметил, что на соседском участке царит бардак, сначала не придал этому значения, но теперь искренне ужаснулся: «Хозяин-то соседский не особо заморачивается с кладовкой для хранения своего хлама. Видать, использует первый попавшийся угол, и вся недолга».
Он внимательно посмотрел на соседа-домового.
Степанко оказался немногим моложе Акакия, но старше совсем юного Федота. И, в отличие от Федота, по Степану сразу было заметно, что житьё его неважное. Горестно заломленные брови; слезящиеся глаза; опущенные уголки губ будто бы никогда не улыбающегося рта; всклокоченная борода и нечёсаная шевелюра; грязная неопрятная рубаха, повязанная обрывком верёвки; дырявая обувка на босу ногу, – всё в нём буквально-таки кричало о точившем изнутри недуге.
Этот недуг был знаком Акакию. Сказать по чести, он и сам, наверное, выглядел сейчас немногим лучше, – от хорошей-то жизни каменным сном не засыпают. Но у него другое дело, а тут…
Степану явно худо, и худо уже давно. Похоже, что он потерял надежду изменить что-либо в своём семействе в лучшую сторону, и потому сгорает медленно, но верно, как толстая и с виду крепкая, но далеко не вечная восковая свеча.
Домовой с дворовым сидели за стареньким столом и пили чай из разномастных чашек с отбитыми краями, примостившись один – на тюк с какими-то тряпками, другой – на грязный деревянный ящик из-под картошки.
– Ну здравствуй, суседко! – точь-в-точь как недавеча Федот, поприветствовал Акакия заметивший его Степанко. – Акакий, стало быть? Присаживайся, сейчас чайку нальём, с печеньем. Федот вон только-только травяного сбора с мятой заварил, как чувствовал, что заскочишь скоро на огонёк-то. Рады знакомству!
Мягкий голос Степанко прозвучал рачительно и благодушно, что никак не вязалось с его обликом.
– И вам не хворать, добрые соседи! Не побеспокою?..
Акакий нерешительно топтался на пороге. Не так уж часто домовые покидали свои дома, а чтоб ещё и по чужим гостями ходить, такого и вовсе отродясь не бывало, и он чувствовал себя не в своей тарелке.
– Проходи, проходи, сосед, мы завсегда рады гостям! Устраивайся поудобнее. Ежели чего, знай, чаем завсегда угостить можем. Что-что, а чаи гонять наши хозяева любят, никогда чайник не остывает, коли они тут. У нас и пряники есть, мятные! Прям как в старые добрые…
Акакий боком неловко протиснулся между старыми ящиками в крохотный угол и осторожно пристроился на небольшую кипу газет у стены.