Елена Хорватова – Роман Серебряного века на фоне войн и революций. Князь Евгений Трубецкой и Маргарита Морозова (страница 5)

И все же, частенько поручая малыша заботам няни, молодые родители не отказывали себе в радостях жизни. Маргарита долгие годы мучилась виной перед старшим сыном за то, что уделяла ему не так много времени, «не отдала частичку души». Но то, что и как она должна делать, включая воспитание ребенка, по обыкновению, определял молодой муж.

Вероятно, руководствовался он лучшими намерениями. Свою собственную жизнь и жизнь жены Михаил старался сделать красивой, настолько красивой, насколько позволяли его миллионы и его представления о счастье. Они принимали у себя множество гостей, сами выезжали, не пропускали театральных премьер, вернисажей, концертов, много путешествовали… Ежегодно Морозовы отправлялись в Париж, где ради удобства Михаил обзавелся собственной роскошной квартирой и прислугой – в заграничных отелях он не чувствовал себя комфортно.

В каждой поездке пополнялась коллекция работ французских мастеров. В Париже Морозов (и, как обычно, не без выгоды!) то Ренуара, то Гогена прикупал и к себе в Москву, на Смоленский бульвар, отправлял (а гости потом, любуясь на новое полотно в гостиной, будут растерянно пожимать плечами: чудит миллионщик наш, чудит, стоило ли такую грубую мазню через всю Европу тащить?).

Поездки в Париж вскоре стали обыденностью – там был второй дом, и это не отвечало представлениям об экзотических путешествиях. Берлин, Лондон, Рим, Триест и даже модный французский курорт Биарриц, где бывали Морозовы, также были хорошо известны в Российской империи – везде обреталось множество соотечественников. Рассказами о Берлине или Риме никого в обществе не удивишь, а хотелось неких необыкновенных впечатлений. Михаил Абрамович вынашивал планы написания книги дорожных очерков.

Супруги съездили в Египет, осмотрели древности, поднимались на пирамиды и совершили водное путешествие по Нилу. Как же славно было стоять, обнявшись, на верхней палубе, любуясь на крупные африканские звезды, складывающиеся в непривычный рисунок, и слушая, как темные волны великой реки шлепают в борт… Правда, поначалу Михаил капризничал: и еда была не та, и виды, и вообще на воде укачивает… Но потом так разохотился, что даже жалел, когда круиз подошел к концу.

Что-что, а свое обещание открыть жене иные горизонты Михаил выполнял.

Маргарита все больше увлекалась музыкой, и особенно новыми, выходящими из русла привычных музыкальных канонов произведениями. Впрочем, редкая музыкальность и необычность художественного вкуса была присуща многим представителям семейства Мамонтовых.

Зная, что жена очень высоко оценивает творчество Вагнера, Михаил решил сделать ей еще один подарок – свозить Маргариту в Германию, в Байрейт, в Вагнеровский театр.

Театр в Байрейте был святыней для поклонников Рихарда Вагнера, местом настоящего паломничества меломанов. Дело в том, что сам Вагнер, одержимый идеями создания нового оперного театра, для воплощения своих замыслов построил Байрейтскую оперу. Продумано было все: проект театрального зала с особой акустикой, подбор уникальных голосов в оперную труппу, состав оркестра, костюмы, декорации, сценические эффекты… Все в этом театре было воплощено автором опер и максимально соответствовало его задумкам.

Вагнер потратил на претворение своих замыслов в жизнь несколько лет и все сбережения… Несмотря на весомую помощь короля Баварии Людвига II, денег на дорогостоящий проект хронически не хватало. Маэстро приходилось ездить по миру с изматывающими гастролями, унижаться перед представителями королевских домов Европы, банкирами, промышленниками и просто богатыми людьми, буквально выпрашивая у них благотворительные взносы, и каждый грош из тех, что Вагнеру удавалось заработать, одолжить или выпросить, вкладывался в строительство театра.

Многим это казалось сумасшествием. Но Вагнер упорно двигался к своей цели… Через пять лет после начала строительства, в 1876 году, Вагнеровский театр открылся премьерой оперного цикла «Кольцо Нибелунгов».

Композитор, сумевший блистательно завершить дело своей жизни, скончался в 1883 году. Но и десять лет спустя после смерти маэстро заложенные им традиции были живы в Байрейтской опере.

Михаил Морозов, зная, что на московских сценах музыкальное воплощение опер Вагнера далеко от идеала, повез жену в Байрейт.

Удовольствие было не из дешевых – каждый билет на цикл из пяти оперных спектаклей обходился в пятьсот долларов, или в тысячу рублей (сумасшедшие деньги по тем временам!), да еще и расходы на поездку – купе высшего класса, лучшие отели, рестораны…

Но Михаил Морозов не экономил на себе и своей семье. Может быть, и воспоминание о тех жалких студенческих семидесяти пяти рублях, которыми он вынужден был довольствоваться в недавние времена, заставляли его не считаться с подобными тратами…

Музыка Вагнера в исполнении первоклассного оркестра, прекрасные голоса оперных артистов, величественные декорации – все это потрясло Маргариту и осталось в ее памяти как одно из самых сильных художественных впечатлений.

«Сколько моя любовь к Вагнеру во мне пробудила, – напишет впоследствии Маргарита в одном из личных писем, – какой подъем сил для борьбы с жизнью мне дала, какой красотой ее осветила. Это первый восторг, который я пережила в жизни. Это был толчок к освобождению».

Да, музыка Вагнера отличалась тем, что открывала в человеке новые силы, воодушевляла его на борьбу… Но о какой «борьбе с жизнью» пишет столь благополучная женщина, как Маргарита Морозова? Что за «толчок к освобождению» ощутила она в своей душе?

Маргарита Кирилловна, считавшаяся избалованной московской красавицей, ощутила вдруг смутную тягу к иной жизни, более светлой, более чистой, лишенной пустой суеты. А мужу вовсе не нужны были столь необычные терзания Маргариты.

Девочка-жена, любимая нарядная кукла богатого наследника, которая должна была жить лишь отраженным светом его ума, его интеллекта, вдруг задумывается о «борьбе за освобождение»? Вот еще глупости!

«Я все хотела для него сделать, – напишет Маргарита о муже спустя много лет, – но чем дальше жила, тем больше видела, что я одна и идем мы разными путями. Вечно я чувствовала всю неправду, всю греховность моей жизни».

Впервые это чувство возникло у нее в Байрейте, по ее выражению, «через музыку, и переживалось в полном одиночестве».

Михаил совершенно не обращал внимания на всякие «глупые душевные искания» молодой жены. Он готовил к изданию свою книгу, посвященную путешествиям по миру.

О, как много надежд Михаил возлагал на эту книгу! Для того он и мотался по поездам и пароходам, ночевал в нелюбимых им отелях, старался осмотреть как можно больше в каждом городе, без отдыха и сна бегая от достопримечательности к достопримечательности, и записывал, записывал в блокнот свои наблюдения. Вот когда в родной Москве читающая публика ознакомится с его дорожными дневниками, все поймут, какой он незаурядный, свободно мыслящий и тонко чувствующий человек. Своим очеркам и дневниковым записям он придал незатейливую эпистолярную форму и опубликовал их под названием «Мои письма» в 1895 году.

В расплывчатом предисловии он рассказал и о своих прежних, незаслуженных, как ему казалось, обидах и о новых надеждах:

«Я долго думал – издавать или не издавать мои письма. Не то чтобы я боялся осуждения – нет! – но все-таки какое-то смутное, неясное чувство шептало мне, что незачем лишний раз подвергаться брани и ругани. За мой этюд о Карле Пятом и за книгу „Спорные вопросы западноевропейской науки“ меня резко и беспощадно осудили. По правде сказать, я ждал подобного отношения, но все-таки было грустно. Особенно неприятно было читать мне статьи одного фельетониста. Боже, как он старался, чтобы доказать мою глупость! <…> Я слишком уважал себя, чтобы отвечать этому фельетонисту. Да и потом, как возражать против того, что я купец и родители мне оставили состояние – обстоятельства, которые считались критиком тяжкими преступлениями с моей стороны. <…> Повторяю, из чувства нравственной брезгливости я не могу возражать этому фельетонисту, но все же мне было больно… Я только начинаю мою литературную деятельность, я – человек молодой (мне, буду говорить откровенно, всего 23 года) и перенесу десятки подобных фельетонов и разборов. Я если и упоминаю обо всем этом, то потому, что это мне кажется очень характерным для современной русской жизни. Идет человек – хвать его в физиономию. За что, почему? Пишет человек книги – как? по какому праву? – и давай ругаться: „наглец, пустившийся в литературный канкан“ или что-нибудь подобное. <…> Ей-богу, господа: разберите мои письма, разругайте их, выбраните и меня, но будьте беспристрастны и отнеситесь ко мне как к писателю, а не как к человеку».

Но, несмотря на все литературные амбиции и «жалостливые» слова молодого автора (он даже для пущей трогательности преуменьшил свой возраст – на момент выхода книги ему было уже 25 лет), читательского ажиотажа книга не вызвала. Для литературного произведения в ней было слишком мало литературы, так, скорее путеводитель, пособие для путешественников. Но для хорошего путеводителя – мало объективности и много капризов. И в Париже-то в нынешний сезон скучно, и мод новых нет, и Сара Бернар уже не та – и глазами не блестит, и в пьесах плохих играет; а старым кварталам Рима присущ сырой могильный холод, и в новой опере Леонкавалло, толстого итальянца с висящими усами, слишком много краденого…