Елена Хаецкая – Царство небесное (страница 48)

Он направлялся в Иерусалим.

Ему было безразлично, что сделает с ним король Гион. Он ехал сдаваться ему на милость без всяких условий.

Ридфор тащился с Бальяном по цветущей дороге в Назарет. Между магистром и сеньором Ибелином состоялся лишь один краткий диалог. Бальян спросил:

— Сколько человек спаслось?

Ридфор ответил:

— Трое.

И потом они молчали.

Недалеко от города Ридфор начал клониться в седле, сереть и закатывать глаза. Заметив это, Бальян велел своим людям остановиться.

— Я дальше не поеду, — сказал магистр. — Оставьте меня здесь, на обочине.

— Вы умрете, — возразил Бальян.

Ридфор в последний раз обжег его яростным взором, после чего обмяк и пал лицом на гриву коня.

— Снимите его с седла и уложите на землю, — велел Бальян одному из своих оруженосцев. — Один из вас будет с ним. Я не хочу, чтобы он умер.

Молодые люди переглянулись. Ридфор не нравился никому из них, и оставаться с голландцем, из-за которого христиане потеряли столько прекрасных воинов, им не хотелось. Бальян знал об этом и потому указал пальцем на одного:

— Ты.

Юноша спешился, взял за узду обоих коней и привязал их. Затем начал снимать вьюки.

Бальян оставил ему воду, и вино, и немного хлеба из тех припасов, что у него еще были, после чего дал приказ двигаться дальше к Назарету.

Король Ги получил известие о разгроме и тотчас выступил в сторону Тивериадского замка. С ним были остатки ордена тамплиеров и госпитальеры, а также те иерусалимские бароны со своими людьми, которые смогли к нему присоединиться. Архиепископ Тирский, который, несмотря на сан и возраст, превосходно сидел в седле, приблизился к королю и посмотрел на него сбоку. После той встречи в Гефсиманском саду Гийом немного изменил мнение о преемнике Прокаженного короля.

— Что вы намерены делать? — спросил архиепископ.

Лицо Ги за эти дни осунулось и вместе с тем повзрослело, стало тверже. В своем роде он сделался еще красивее — мужественнее.

Он обернулся к Гийому — неподвижная маска, воплощенное королевское величие.

— А что я должен, по-вашему, сделать, мой господин? — проговорил он тихо.

Архиепископ не стал отвечать, просто отъехал в сторону. Ги поднял руку, и отряд тронулся с места.

Святая Земля раскинулась по обе стороны дороги. И, как думалось Ги, вобрала в себя все, что может встретиться в жизни человеку: бесплодную сушь и благодать влаги, наезженные тропы и глухомань, горы и плоские равнины. Хорошо было ездить здесь простым паломником, странствующим рыцарем, младшим братом коннетабля — и ни о чем не скорбеть, кроме собственной души. Сейчас же Ги казалось, что он может бродить по этому клочку земли сорок лет, подобно Моисею, и погибнуть в скорбях по Королевству, и никогда не увидеть зелени последнего, райского сада.

Граф Раймон Триполитанский — предатель. Он впустил на свою землю врагов. И это закончилось для ордена Храма катастрофой, а скоро случится вторая, сокрушительная. О, Увечный король, что же делать мне — мне, который даже не Персеваль, но жалкая пародия на него?

День тянулся бесконечно, и не заканчивалась эта дорога, и болезненные думы, измучившие короля и старившие его с каждой минутой на несколько лет, уже сделались привычными и больше не жалили, но лишь вызывали неприятный зуд. И Ги думал, что, когда закончится этот день — если такое, по милосердию Господа, вообще случится, — то он ляжет спать дряхлым стариком и больше никогда не проснется.

— Скоро Наблус, — проговорил над его ухом глуховатый голос.

Ги был так поражен, услышав этот голос, что вздрогнул всем телом. Вот уже несколько часов он не слышал ничего, кроме собственных мыслей. Внешний звук показался ему таким свежим, таким громким, что короля будто пронзило насквозь.

Говоривший был архиепископ Тирский. Он внимательно смотрел на короля — так, словно понимал, что творится в его душе.

— Хорошо, — прошептал Ги.

— Междоусобица начнется, — сказал Гийом.

Он глядел не моргая.

— У меня был брат, — все так же шепотом ответил Ги. — Жерар. Старший. Он всегда был лучше меня. Я привык к сравнениям.

Тут Гийом моргнул.

— Что вы хотите сказать?

— Это вы хотели сказать, а не я. Что Прокаженный король не допустил бы усобицы.

— Это правда, — проговорил Гийом. — Правда.

— Что поделаешь, ведь я глуп, — молвил Ги очень спокойно, без горечи.

Архиепископ коснулся его руки сухонькой ладонью.

— Может быть, только глупость нас и спасет, — произнес он так тихо, что Ги едва расслышал его.

Они проехали еще немного, когда высланный вперед всадник вернулся и, не задерживаясь, проскакал прямо к королю.

— Там сеньор Раймон!

Ги остановил коня.

— Сколько с ним людей? — спросил король.

— Двое, — сказал всадник и заплакал.

Ги выехал перед отрядом и помчался галопом в ту сторону, откуда только что вернулся всадник.

Он увидел графа Раймона возле Колодца Иакова. Граф сидел в седле и неподвижно смотрел на дорогу. Густые лучи закатного солнца пробирались в каждую морщину на его лице, так что он выглядел невероятно древним, как будто его высекли из камня в незапамятные времена да так и оставили здесь в одиночестве.

Заметив короля, Раймон чуть шевельнулся, поднял голову. Углы его рта двинулись, словно граф хотел улыбнуться. Потом он медленно спешился и пошел навстречу Ги.

Ги подъехал к нему вплотную и посмотрел на него сверху вниз. Один из сержантов, нагнавший короля, помог ему сойти с седла.

Теперь Ги стоял перед Раймоном так, что мог, протянув руку, коснуться его плеча.

Раймон, все так же молча, преклонил колени и опустил голову. Не раздумывая ни мгновения, Ги бросился к нему и схватил в объятия.

— Встаньте, — шепнул он графу на ухо.

— Предаю себя в ваши руки, — сказал Раймон громко, так что Ги поморщился от резкого звука. Он понял, что граф, как и он сам, все это время молчал и теперь не в силах правильно рассчитать силу голоса.

— Хорошо, — сказал Ги. — Но встаньте же! Сейчас здесь будут бароны и архиепископ. Я хочу, чтобы вы присягнули мне достойно. А потом объединимся и будем решать — как нам разбить сарацин.

Глава одиннадцатая

ЧАША ХОЛОДНОЙ ВОДЫ

Сад, приют израненных сердец. Почти все сеньоры, которые решили оставить Святую Землю, где они потеряли свои прежние владения, и последовать за опозоренным королем Гионом на Кипр, в его игрушечное королевство, были молоды. Старые волки остались — огрызаться и нападать на сарацин, целясь клыками в клокочущее от смеха горло под масляной бородой. Молодые оказались слабее — сдались и покинули священный берег.

Тишина этого сада до сих пор казалась Ги непостижимой. Несколько лет не могли смолкнуть в его ушах отзвуки последнего боя, а затем — отвратительные голоса сарацинских тюремщиков, их беспричинный хохот, и после — снова грохот сражений, и бесконечные переговоры, переговоры, и шум моря, и скрип корабля, который увозил изгнанников на Кипр. А затем наступила благословенная тишина. Иногда разговаривали и здесь, но негромко и достойно. И здесь не клацало оружие. Все осталось позади.

В тот день у Колодца Иакова, ощутив под ладонями вздрагивающие плечи графа Раймона — последнего из вассалов, что отказывался признать над собой власть короля Ги, — Лузиньян поверил было в возможность победы над Саладином. Несколько месяцев лихорадочных сборов. Он не мог вспомнить, что произошло потом. Остались только какие-то разрозненные обрывки — не столько картины, сколько ощущения: так животное помнит плеть, его наказавшую. И самым страшным ощущением все эти годы, минувшие после того дня, оставалась жажда.

Сарацины оттеснили христианское воинство от источников воды и зажгли сухой хворост. Был день святого Мартина Кипящего, 4 июля. Ги плохо понимал, что происходит. Он утратил ясность рассудка. Он знал только, что хочет пить. Он резал себе запястье, но кровь плохо утоляла жажду. Адские полчища накатывали на изнемогающих рыцарей. Ридфор, с плохо зажившими ранами, орал и дрался где-то поблизости от короля Ги — тот иногда слышал его хриплый голос. И Эмерик тоже был рядом. И Онфруа — что бы там ни говорили о его слабости.

В клочьях дыма, в клубах пыли носились дьяволы со сверкающими клинками, от которых болели и без того напряженные глаза, и стрелы вылетали из пустоты, так что не оставалось больше места для страха: страдание сделалось таким долгим, что перестало причинять резкую боль.

Королю Ги о чем-то докладывали. Он делал вид, что слышит, и кивал головой. Гром отдавался у него в ушах при каждом движении.

Какой-то рыцарь, падая со стрелой в плече, ухватил Ги за руку и заговорил с ним, захлебываясь и спеша. Ги наклонился над ним. Он не понимал ничего и испытывал искреннюю радость, когда ему удавалось разобрать одно или два слова, но затем юный рыцарь произносил третье, и смысл сказанного опять ускользал от короля, ввергая его в растерянность.

— Мне страшно! — сказал вдруг этот рыцарь вполне отчетливо.

Ги отпустил его руку и отвернулся.

Сарацины не спешили сходиться со своими врагами лицом к лицу, предпочитая обстреливать их из луков и арбалетов. Но некоторые все же не выдерживали и, выбежав из черной завесы, принимались весело вертеть саблями. У многих по бороде стекала вода, пятная одежду на груди, и Ги вдруг поймал себя на том, что не отводит взора от этих влажных пятен. Если бы прижаться к ним лицом…